Каждый вечер во втором ряду цирка на Цветном бульваре сидела пожилая седая женщина. Клоун в нелепом костюме подходил к ней посреди номера и что-то шептал на ухо. Зал хохотал и не знал, что эта женщина когда-то сама играла на сцене, а клоунский костюм сыну сшила собственными руками.
Её звали на учёбу в театральный институт, ей прочили актёрскую славу. Она отказалась от всего.
Но кем она была на самом деле и почему сын, вернувшись с фронта, не узнал её в дверях собственной квартиры, об этом чуть позже.
Сперва, читатель, заглянем в латвийский город Ливенгоф.
Юрий Никулин в книге «Почти серьёзно» начинает рассказ о матери с детали, которая мало кому запомнилась.
«Самое первое впечатление о маме - большая ярко-оранжевая шляпа», - писал он.
Широкополая, с лентами, по моде начала двадцатых. Жёлтая картонная коробка с этой шляпой потом много лет стояла под кроватью в московской коммуналке (Токмаков переулок, дом 15, у площади Разгуляй). Шляпу не выбросили ни при переезде, ни в голодные годы. Она лежала себе тихо, как реликвия из той жизни, которая могла бы сложиться совсем иначе.
Лидия Ивановна Германова (так звучала её девичья фамилия) родилась в 1902 году в Ливенгофе (ныне город Ливаны, Латвия). Отец занимал пост начальника почты, должность по тем временам почтённая. В семье росли четыре дочери: Лидия, Нина, Мила и Оля. Никулин вспоминал, как мать любила доставать старые фотографии: «Вот сидит бабушка за столом, вот я, вот твои тётки...»
Лидию отдали в женскую гимназию (архивы которой, к слову, погибли в годы войны). Жизнь шла по-прибалтийски размеренно, с семейными праздниками и красивыми ёлками, а потом началась Первая мировая, и из Ливенгофа пришлось бежать.
Лидию отправили к родственникам в город Поречье Смоленской губернии (позже переименованный в Демидов), подальше от фронта. Девушке шёл шестнадцатый год. Она устроилась актрисой в местный драматический театр, и вот тут, читатель, началась история, которая привела к появлению на свет самого знаменитого клоуна Советского Союза.
В том же театре играл демобилизованный красноармеец Владимир Никулин. Он бросил учёбу ради армии, потом армию ради сцены, и в Демидове считался первым весельчаком.
Познакомились они, как водится в провинциальном театре, на репетиции. Поженились быстро и тут же придумали дело, название которого само по себе просится в анекдот: «Теревьюм» (читатель, надеюсь, оценит), что расшифровывалось как «театр революционного юмора».
Он ставил, она играла, вместе катались по уездным сценам, и весь маленький Демидов знал их как «тех самых комедиантов Никулиных». 18 декабря 1921 года Лидия родила сына. Коляски не было, зато были гастроли, и мальчик с первых месяцев жизни путешествовал вместе с передвижным театром, засыпая под аплодисменты и просыпаясь в новом городе.
В 1925-м Никулины решили, что пора в Москву.
Здесь Владимир Андреевич устроился корреспондентом в «Известия» и «Гудок», сочинял репризы для эстрады и цирка, вёл драмкружок в школе сына.
А Лидия Ивановна?
На семейном совете было решено, что она уходит со сцены. Никулин написал об этом одну фразу, и она, добавлю от себя, стоит целой биографии:
«Матери прочили славу на подмостках сцены. Но учиться, хотя её и приглашали, на актёрский факультет не пошла, считая, что должна жить для меня.»
Считала, что должна. Она не выбирала между карьерой и сыном, для неё вопрос так и не стоял. Оранжевая шляпа легла обратно в жёлтую коробку.
Зато всё остальное в доме Никулиных вертелось вокруг театра. Раза два в неделю ходили на спектакли, а после спорили о пьесе всю дорогу до Токмакова переулка.
Отец сочинял с Юрой забавные сценки, разыгрывал розыгрыши и казался подростку «гением, самым лучшим человеком на свете» (так артист напишет полвека спустя). Мать всё делала по-другому, она смотрела, слушала и говорила правду, не делая скидок ни на возраст, ни на обиды. Если номер не смешной, так и скажет.
Как именно пятилетний Юра впервые попал в цирк, он запомнил на всю жизнь. Отец сказал «пошли гулять», хитро подмигнув жене, и повёл мальчика через весь город.
У входа в огромное здание купил билеты с рук и торжественно произнёс: «Ну, пойдём, Юра, в цирк!» Что именно мальчик увидел на арене, он описал в мемуарах подробно, но главное случилось после, потому что на следующий день Юра потребовал (именно потребовал, как он сам потом уточнял, а вовсе не попросил), чтобы его отвели снова.
Мать и тут отнеслась к делу по-актёрски, всерьёз. Никулин вспоминал:
«Из ситца с жёлтыми и красными цветами мама сшила мне клоунский костюм.»
Жабо из гофрированной бумаги, картонная шапочка, помпоны на тапочки. Юный клоун явился в этом наряде на детский праздник к соседской девочке. Там кто-то нарядился врачом, кто-то танцевал в пачке, а Юра решил, что клоун должен смешить.
В цирке смеялись, когда клоуны падали, и он грохнулся на пол раз, другой, третий. Никто не засмеялся, а одна из гостей, повернувшись к Лидии Ивановне, сочувственно поинтересовалась:
— Он у вас что, припадочный?
Веселого во всём этом было мало, потому что ни один театральный институт потом не возьмёт Никулина.
«В вас что-то есть, но для кино вы не годитесь», - скажут ему во ВГИКе.
Но до этих отказов оставалось ещё двадцать лет и две войны.
В 1939-м Юрия призвали в армию. Сперва финская кампания, потом Великая Отечественная, и в итоге он провёл в гимнастёрке и шинели семь лет, от Ленинграда до Латвии.
Лидия Ивановна осталась в Москве. Никулин написал об этом скупо:
«В годы войны мама рыла окопы под Москвой, потом работала на эвакопункте санитаркой, возила раненых.»
Ей было около сорока. До войны, по воспоминаниям внука Максима, она была женщиной полной, весёлой, энергичной. За четыре года она изменилась до неузнаваемости, похудела и совершенно поседела.
И вот 1946 год. В коммуналку в Токмаковом переулке вернулся двадцатичетырёхлетний сержант с вещмешком, открыл дверь и не сразу узнал собственную мать.
Та молодая женщина в оранжевой шляпе, актриса из Демидова с талантом и амбициями, девочка из Ливенгофа, она никуда не исчезла. Она смотрела на него из-под седых волос. Ей было сорок четыре года, а выглядела она намного старше.
Кем же она была?
Актрисой, которая бросила сцену ради сына, и санитаркой, которая рыла окопы ради того же сына, а потом тридцать лет просидела во втором ряду цирка на Цветном бульваре, потому что этот сын стал Юрием Никулиным.
После войны она устроилась диспетчером на «Скорую помощь» и проработала там до пенсии. Никулин всё-таки поступил в цирковую студию (отец поддержал: «В цирке экспериментировать можно»).
Журналист Владимир Шахиджанян, близко знавший семью, вспоминал о Лидии Ивановне:
«Любая её просьба - закон.»
О матери Никулин говорил с нежностью и неизменно добавлял, что она была полной противоположностью отцу.
«Поразительное качество матери - общительность», - писал он.
Отец с трудом сходился с людьми, а мать, по его словам, «с любым человеком легко находила общий язык». Где бы ни жила, где бы ни работала, через неделю у неё уже полквартала знакомых.
Под конец жизни ноги совсем отказали. Лидия Ивановна сидела дома, листала газеты, и если находила заметку о сыне, то аккуратно вырезала и складывала в стопку.
Юрий Владимирович приезжал каждую неделю, привозил продукты, лекарства, сидел с ней, пил чай, а когда уезжал на гастроли (цирк в те годы колесил по Европе и Америке месяцами), то писал длинные, подробные письма о каждом городе. Подписывал их неизменно: «Любящий тебя сынок Юра». Ему в ту пору перевалило за пятьдесят.
Лидии Ивановны не стало в 1979 году. В тот же год книга «Почти серьёзно» впервые вышла отдельным изданием. Мать успела прочитать рукопись, она сама просила об этом. И ведь именно об этом она и просила:
«Только, пожалуйста, ничего в ней не ври.»