В тот вечер всё начиналось как обычно. Я готовила ужин на кухне, а Серёжа сидел за столом и молча смотрел в телефон. Меня это бесило больше всего. Не то чтобы я хотела, чтобы он мне помогал, но мог бы просто поднять голову и спросить, как прошёл день. Я гремела сковородками, надеясь, что он обратит на меня внимание, но он продолжал пялиться в экран.
— Ужин готов, — сказала я, ставя тарелку перед ним.
— Спасибо, — ответил он и продолжил читать.
Я села напротив и стала смотреть, как он ест. Обычно я в это время что-то рассказывала, но сегодня решила молчать. Пусть сам спросит. Он не спросил. Мы ели молча минут десять, и с каждой секундой внутри меня закипала злость.
— Серёж, — начала я, отодвигая тарелку.
— А? — он поднял глаза.
— Ты вообще замечаешь, что я существую?
Он отложил телефон и устало посмотрел на меня. Я знала этот взгляд. Он всегда так смотрел, когда я начинала разговор, который ему не нравился.
— Лена, я устал. Работа была тяжёлая. Давай не сегодня.
— А когда? — мой голос начал повышаться. — Когда ты готов разговаривать? У тебя всегда то работа, то усталость, то мама приходит. Я уже забыла, когда мы просто сидели и разговаривали, как нормальные люди.
— Мы сейчас разговариваем, — резонно заметил он.
— Нет, это я разговариваю, а ты отмахиваешься. Ты хоть помнишь, когда мы последний раз ходили куда-нибудь вдвоём? В кино? В кафе?
— Лена, у нас ипотека. Ты сама хотела эту квартиру. Я вкалываю на двух работах, чтобы мы могли платить. Какое кино?
Я вскочила из-за стола и заметалась по кухне. Руки тряслись от обиды.
— Ах, значит, я виновата, что мы взяли ипотеку? Ты сам говорил, что это наш дом! А теперь получается, что я тебя заставила?
— Я такого не говорил, — он снова потёр переносицу. Этим жестом он доводил меня до бешенства. — Я просто объясняю, почему у нас нет денег на рестораны.
— У Светы с мужем тоже ипотека! — выкрикнула я. — Но они каждые выходные то в театр, то на природу. А мы? Я сижу в четырёх стенах и слушаю, как твоя мать учит меня жить.
— Моя мать помогла нам с первоначальным взносом, — тихо сказал Серёжа. — И она приходит не учить, а помочь. Борщ у тебя и правда получается жидковат.
Я схватила полотенце и швырнула его в раковину.
— Вот! Вот оно! Ты всегда на её стороне! Что бы она ни сказала, ты киваешь и соглашаешься. А я для тебя кто? Прислуга?
— Лена, прекрати, — он встал и подошёл ко мне. Попытался обнять за плечи, но я вырвалась.
— Не трогай меня. Ты не понимаешь. Я молодая, я хочу жить, а не существовать. Я достойна большего.
Серёжа отдёрнул руки и отошёл к окну. Он долго смотрел на улицу, потом повернулся. Лицо у него было странное — будто он видел меня впервые.
— Чего именно ты достойна, Лен? Скажи мне конкретно. Чего тебе не хватает?
Я растерялась. Под его спокойным взглядом все мои претензии вдруг показались какими-то мелкими.
— Человека, который будет меня ценить, — выдавила я наконец. — Который не будет прятаться за спину матери. Который...
— Который будет скакать вокруг тебя с бубном? — перебил он, и в его голосе впервые за весь вечер появилась сталь. — Лена, я тебя люблю. Я тащу эту семью. Я встаю в шесть утра, прихожу в девять вечера. Но я не клоун. Я не могу развлекать тебя двадцать четыре часа в сутки.
— Значит, я для тебя клоун? — закричала я. — Требую внимания — значит, клоун?
Я выбежала в спальню и громко хлопнула дверью. Легла на кровать и уставилась в потолок. Слёзы текли по щекам, но я даже не вытирала их. Пусть видит, что я плачу. Пусть зайдёт и извинится.
Он не зашёл.
Я пролежала часа два, прислушиваясь к звукам за дверью. Слышала, как он помыл посуду. Как ходил по комнате. Как лёг на диван в гостиной. Он даже не попытался войти.
Утром я встала с твёрдым решением. Пока он пил кофе на кухне, я собрала сумку и ушла к маме. Он не остановил. Просто спросил: «Надолго?» Я ответила: «Навсегда».
Первые дни у мамы прошли в атмосфере сочувствия. Мама жалела меня, кормила пирожками и ругала Серёжу.
— Тюфяк твой, — говорила она, подливая чай. — Ни перспектив, ничего. Я всегда говорила — не пара он тебе. Найдёшь себе нормального мужика, с деньгами, с машиной.
Брат, который жил с нами в одной квартире со своей женой Иркой и маленьким ребёнком, молчал. Но по его взглядам я чувствовала, что он считает меня дурой.
Через три дня приехала свекровь. Тамара Петровна ворвалась в нашу квартиру (я пришла забрать ещё вещи) как фурия.
— Я всегда знала, что ты эгоистка! — кричала она, размахивая зонтиком. Я даже не знала, что она носит зонтик с собой. — С Серёжей ты не пара! Думаешь, легко найти бабу, которая с голым задом пришла, а командует тут?
— С голым задом? — завелась я. — Это у меня квартира съёмная была, между прочим! Это я к вам в бетонную коробку въехала! А ваш драгоценный Серёжа так под юбкой у вас и останется, до пенсии!
— Не смей так говорить о сыне! — Тамара Петровна шагнула ко мне, и я на секунду испугалась, что она меня ударит.
В этот момент из комнаты вышел Серёжа. Он стоял в проходе и смотрел то на меня, то на мать. Лицо у него было серое, уставшее.
— Скажи ей! — потребовала Тамара Петровна.
— Скажи хоть что-то! — крикнула я.
Серёжа молча развернулся, взял ключи с тумбочки и вышел. Хлопнула дверь. Мы остались вдвоём со свекровью. Она посмотрела на меня, поджала губы и сказала:
— Вот до чего довела парня. Ушёл из собственного дома, лишь бы вас не видеть.
— Это вы довели! — выкрикнула я, но она уже уходила, громко цокая каблуками.
Развод был грязным. Делили всё, что успели нажить за пять лет. Тамара Петровна написала на меня заявление участковому — якобы я угрожала ей физической расправой. Приходил участковый, долго смотрел на меня, потом спросил: «Угрожали?» Я сказала: «Нет». Он вздохнул и ушёл. Дело не завели, но осадок остался.
Я в отместку, по совету подруги Светы, забрала половину вещей. В том числе открутила какие-то детали от стиральной машины. Не потому, что они мне были нужны. Просто чтобы он знал, как больно мне сделал.
В последний день, когда я уходила окончательно, Серёжа стоял в дверях и смотрел, как я гружу пакеты в такси.
— Лена, — окликнул он.
Я обернулась. Он стоял в старой футболке, небритый, осунувшийся. И вдруг мне стало его жалко. Но жалость быстро сменилась злостью.
— Что?
— Может, не надо? — спросил он просто. — Давай попробуем ещё раз.
Я фыркнула.
— Поздно, Серёжа. Надо было раньше думать. Когда мамочка твоя мне мозг выносила, ты молчал. Когда я просила внимания, ты молчал. А теперь заговорил?
— Я люблю тебя, — сказал он тихо.
У меня внутри всё перевернулось. Но я взяла себя в руки.
— Любишь? А я достойна большего, чем такая любовь.
Я села в такси и уехала. В зеркале заднего вида видела, как он стоит и смотрит вслед. Потом машина повернула за угол, и он исчез.
Свобода. Наконец-то свобода.
Первое время после развода я жила у мамы и чувствовала себя победительницей. Каждое утро я просыпалась с мыслью, что теперь начнётся настоящая жизнь. Та, о которой я мечтала. Без Серёжиного молчания, без свекровиных нотаций, без ипотечных платежей, которые съедали всю зарплату.
Я представляла, как встречу мужчину своей мечты. Он будет красивым, богатым, внимательным. Будет дарить цветы без повода и водить по ресторанам. А я буду красиво одеваться и смеяться над его шутками.
Реальность оказалась другой.
Мамина квартира была двушкой, в которой и так было тесно. В одной комнате жили брат Димка с женой Иркой и их трёхлетним сыном Артёмкой. В другой — мама. Мне достался раскладной диван в гостиной. С первого же дня Ирка дала понять, что я тут лишняя.
— Лена, ты посуду за собой помой, — сказала она на второй день, когда я оставила чашку на столе. — У нас не прислуга.
Я промолчала, но внутри всё закипело. Чашку помыла.
Мама сначала жалела меня, кормила, расспрашивала. Но уже через неделю её тон изменился.
— Лен, ну ты бы это... алименты подала, — сказала она как-то вечером, когда мы пили чай. — Или на размен дави. А то Димке с дитём негде развернуться. Артёмка подрастает, ему своя комната нужна.
— Мам, какие алименты? У нас детей нет. И квартира та ипотечная, там делить нечего, кроме долгов.
— Ну хоть что-то отсуди. Мебель там, технику. Он же тебе изменял, наверное? Ты говорила, он поздно приходил.
— Я не знаю, изменял или нет. Он работал.
— Все они работают, — махнула рукой мама. — Ладно, разберёшься. Но ты это... не задерживайся тут. Ирка уже косо смотрит.
Я понимала, что мама права, но от этого было не легче.
Работу я искала долго. Мой диплом маркетолога, полученный десять лет назад, никого не интересовал. За пять лет в браке я работала сначала продавцом, потом в декрете (ребёнок не выжил, но это отдельная история), потом сидела дома, потому что Серёжа сказал, что его зарплаты хватает. Опыта не было, везде требовали молодых и активных.
Я обзвонила все кадровые агентства, разослала резюме. Тишина. Или отказы. Или приглашения на должности, за которые платили копейки.
Через месяц я устроилась в магазин одежды в торговом центре. Консультант. График два через два, зарплата оклад плюс проценты. В первый же день директриса, женщина лет пятидесяти с идеальным макияжем и злым взглядом, сказала:
— У нас тут не курорт. Работать надо. Клиент всегда прав. Улыбаемся, помогаем, продаём. Если не справитесь — на ваше место очередь стоит.
Я кивала и улыбалась. К вечеру ноги гудели так, что я еле дошла до дома.
Мужчины появились не сразу. Я зарегистрировалась на сайте знакомств, загрузила лучшие фото (ещё с нашей свадьбы, где я красивая и счастливая). Писали много, но всё было какое-то... не то.
Сначала был дальнобойщик из соседнего города. Звали его Коля. Мы переписывались две недели, он клялся в вечной любви, присылал стихи собственного сочинения. Потом мы встретились. Он оказался ниже меня ростом, с кривыми зубами и руками в мозолях. За весь вечер он говорил только о своей фуре и о том, как тяжело работать. А в конце сказал:
— Ты классная, Лен. Но я живу в общаге, с мужиками. Тебя туда не приведу. Может, будем встречаться, когда я в город приезжаю?
Я вежливо отказалась.
Потом был разведённый сисадмин Олег. У него были алименты, бывшая жена, которая его пилила, и ребёнок, которого он видел раз в месяц. Олег водил меня в кафе раз в две недели и всё время жаловался.
— Понимаешь, Лен, она мне всю душу вынула, — говорил он, ковыряясь в салате. — И квартиру забрала, и машину, и теперь ещё алименты. А я ведь непьющий, некурящий. Почему мне так не везёт?
Я слушала и думала: а ведь Серёжа никогда не жаловался. Он просто работал.
Олег предлагал переехать к нему в съёмную квартиру. Говорил, что вместе нам будет легче. Но что-то меня останавливало.
Самым обидным был начальник охраны в нашем торговом центре. Красивый, ухоженный, с машиной. Звали его Руслан. Он подошёл ко мне в столовой, сказал, что давно за мной наблюдает. Я растаяла. Мы начали встречаться. Вернее, он приезжал ко мне в гости (к маме, в пустую комнату, когда никого не было) раз в неделю. Говорил, что очень занят, что у него сложный график. Кормил ужинами и обещал золотые горы.
— Вот закончу проект, поедем на море, — говорил он. — Куплю тебе кольцо.
Я ждала полгода. А потом случайно зашла в его инстаграм (он не знал, что я подписана под вымышленным именем). Там были фото с какой-то блондинкой и подписи: «Моя любимая жена», «Годовщина», «Семья — главное в жизни».
Я сидела в примерочной своего магазина и тупо смотрела в телефон. Потом позвонила ему.
— Руслан, ты женат?
Пауза. Потом тяжёлый вздох.
— Лена, давай поговорим при встрече.
— Зачем? Ты меня полгода кормил обещаниями, а сам с женой живёшь?
— Я люблю её, — сказал он. — А ты... ты была для отдыха. Ты же сама хотела. Ты же взрослая женщина, понимала, на что идёшь.
Я бросила трубку. И почему-то в тот момент я вспомнила не его, а Серёжу. Как он смотрел на меня в последний день. Как сказал: «Я люблю тебя». Просто, без обещаний, без клятв. А я не поверила.
Вечерами, лёжа на раскладушке в гостиной, я листала ленту. Светка, моя подруга, выставляла фото из ресторанов. Красивая, счастливая. Я ей позвонила однажды, думала выговориться.
— Свет, привет. Как ты?
— Ой, Ленка, — голос у неё был странный, будто заплаканный. — Да нормально. А ты?
— Да тоже... Слушай, а у тебя как с мужем?
— А что с мужем? — она хмыкнула. — Всё отлично. Вчера в ресторане были. Фото видел?
— Видел. Красиво.
— Лен, ты это... — она замолчала, потом сказала тихо: — Он мне изменяет. Я знаю. А что делать? Дети, квартира, привычка. Я делаю вид, что всё хорошо. Ты главное никому не говори.
Я пообещала. Положила трубку и долго смотрела в потолок.
Света, у которой всё было идеально, несчастна. А я свободна и тоже несчастна. Может, дело не в мужиках, а во мне?
В ту ночь я не спала. Вспоминала нашу с Серёжей жизнь. Как он делал мне чай, когда я болела. Как чинил фен, который сломался, хотя я просила купить новый. Как мы смотрели дурацкие сериалы, и он терпел, только бы я была рядом. Как он покупал мандарины, просто так, потому что знал, что я их люблю.
Я встала, включила телефон и зашла на его страницу. Аватарка — какая-то коряга, наверное, снял где-то в лесу. Постов нет. Фотографий нет. Пустота.
И вдруг меня как током ударило: а ведь он никогда не выставлял нашу жизнь напоказ. Он её просто жил. Каждый день. Работал, терпел мои капризы, пытался сделать лучше. А я требовала ресторанов и цветов.
Утром мама зашла в гостиную с чашкой чая. Я сидела на раскладушке, обхватив колени.
— Что, доченька, достойная жизнь началась? — спросила она.
Я посмотрела на неё и вдруг поняла, что она тоже не виновата. Она хотела как лучше. Просто у неё своё представление о счастье.
— Мам, — сказала я тихо. — Я, кажется, дура.
— Это я и без тебя знаю, — вздохнула она. — Но поздно уже. Что сделано, то сделано.
Она поставила чай на тумбочку и вышла. А я сидела и смотрела в стену. В голове крутилась одна мысль: а что, если попробовать вернуть всё назад? Что, если он простит? Что, если я смогу всё исправить?
Я знала, что это глупо. Но ничего другого у меня не осталось.
Я решилась не сразу. Ещё месяц я ходила вокруг этой мысли, как кошка вокруг горячей каши. То мне казалось, что это унизительно — возвращаться самой. То я думала, что он меня пошлёт. То надеялась, что он тоже скучает. Но однажды утром я проснулась и поняла: если не попробую сейчас, буду жалеть всю жизнь.
Я взяла выходной на работе. Достала из шкафа своё самое скромное платье — не то яркое, в котором ходила на свидания с Русланом, а простенькое, синее, с белым воротничком. Посмотрела на себя в зеркало. Волосы убрала в хвост, макияж сделала почти незаметный. Надо, чтобы он увидел меня настоящую, а не ту, что требовала ресторанов.
Потом пошла на рынок. Долго выбирала мандарины. Серёжа их любил, всегда покупал килограммами. Я взяла самые лучшие, большие, оранжевые, с листочками. Продавщица спросила: «Кому такие красивые?» Я сказала: «Мужу». А сама подумала: бывшему мужу.
Всю дорогу в маршрутке я репетировала речь. «Серёжа, прости меня. Я была дурой. Я поняла, что ты самое главное в моей жизни». Или: «Давай попробуем сначала. Я изменюсь, обещаю». Или просто: «Я люблю тебя. Прости».
Сердце колотилось так, что закладывало уши. Я сжимала пакет с мандаринами и смотрела в окно. Город был серый, ноябрьский, но мне казалось, что светит солнце.
Дом я узнала сразу. Та же девятиэтажка, тот же подъезд с облезлой краской. Код на двери не поменяли. Я набрала свой старый код и вошла. Лифт не работал, пришлось подниматься пешком на седьмой этаж. Я шла медленно, переводя дыхание на каждой площадке. Не от усталости — от волнения.
Вот и наша дверь. Старая, обитая дерматином, с цифрой 73. Я стояла перед ней и не могла поднять руку. Потом глубоко вздохнула и нажала звонок.
За дверью было тихо. Я прислушалась. Никаких звуков. Наверное, никого нет. Я позвонила ещё раз, длинно, с надеждой.
И вдруг услышала шаги. Шаркающие, медленные. Потом детский смех. Женский голос: «Сереж, открой, у меня руки в муке». Мужской: «Сейчас».
У меня оборвалось сердце.
Дверь открылась. На пороге стоял Серёжа. Я его узнала и не узнала одновременно. Он был другой. Посвежевший, спокойный, в чистой голубой рубашке. От него пахло не той дешёвкой, которой он пользовался после работы на стройке, а хорошим парфюмом. Глаза ясные, без той вечной усталости, которая меня так бесила.
Он смотрел на меня и молчал. Просто смотрел.
— Серёжа, — выдохнула я.
— Лена? — голос у него был удивлённый, но не обрадованный. Скорее настороженный.
Я открыла рот, чтобы сказать что-то про мандарины, про любовь, про то, как я соскучилась. Но из глубины квартиры снова донёсся детский голос:
— Папа! А кто там?
И женский:
— Сереж, пусть проходят, если по делу. А то пирожки остывают.
Я замерла. Папа? Какая ещё папа?
Серёжа посторонился и крикнул вглубь квартиры:
— Вера, это ко мне. Ты пока занимайся.
Потом посмотрел на меня:
— Заходи. Только разувайся, у нас Маруся на полу играет.
Я вошла в коридор. Всё было знакомо и незнакомо одновременно. Наш старый коврик с оленями, который я терпеть не могла, висел на стене. Но рядом с ним — новые фотографии в рамках. Серёжа, какая-то женщина и девочка лет четырёх. На море, в парке, дома с тортом.
Из кухни выглянула женщина. Молодая, чуть полноватая, с добрым румяным лицом. В фартуке, вся в муке. Она придерживала за плечо девочку — такую же чумазую, счастливую, с кривой лепёшкой в руках.
— Ой, — сказала женщина, увидев меня. — А я думала, соседка. Здравствуйте.
— Здравствуйте, — ответила я автоматически.
Серёжа встал между нами, но как-то мягко, не агрессивно. Положил руку женщине на плечо.
— Вера, это Лена. Бывшая жена.
— А-а, — протянула Вера. И посмотрела на меня без враждебности, скорее с любопытством. — Очень приятно. Проходите, если по делу. А мы тут с Марусей пирожки лепим, Сережа выходной выпросил.
Девочка уставилась на меня огромными глазами и спряталась за Веру.
— Маруся, не бойся, это тётя, — сказала Вера. — Иди, мой руки, скоро ужин.
Они ушли на кухню. А я стояла в коридоре с дурацкими мандаринами и чувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Ты по какому вопросу, Лен? — спросил Серёжа спокойно.
— Я... — голос сорвался. — Я за документами. Забыла кое-что. Помнишь, у меня была трудовая книжка? Я её тут оставляла, кажется.
— Трудовую ты забрала, — сказал он. — Я помню, ты все документы забрала.
— Ну, может, зарядка от телефона? — я цеплялась за любую ерунду.
Серёжа вздохнул. Но посторонился:
— Проходи, посмотри в ящике. Я там ничего не трогал.
Я прошла в комнату. Наш диван, наш шкаф, наш стол. Но всё было по-другому. На подоконнике — цветы в горшках, которых раньше не было. На стене — детские рисунки. На полке — книги, которых я не покупала. И запах... Запах пирогов, уюта, семьи.
Я подошла к комоду, где раньше хранились всякие мелочи. Открыла ящик. Там лежали старые квитанции, какие-то инструкции, сломанные часы. Я копалась в этом хламе трясущимися руками, а сама слушала, что происходит на кухне.
Голос Веры: «Маруся, не балуйся, дай тесто сюда».
Голос девочки: «А дядя Сережа сказал, что я могу сама!»
Голос Серёжи: «Может, и сама. Я помогу».
Он зашёл на кухню. Я слышала, как они смеются. Как Вера говорит: «Сереж, посолить?» Как девочка капризничает: «Я хочу с вареньем».
У меня текли слёзы. Я вытерла их рукавом и продолжила копаться в ящике. Нашла старую зарядку от древнего телефона. Схватила её как спасение.
Вышла в коридор. Серёжа стоял там, прислонившись к косяку, и смотрел на меня. Спокойно, без злости, но и без тепла.
— Нашла? — спросил он.
— Да, — я показала зарядку. — Вот.
— Хорошо.
Мы стояли и молчали. Я не уходила. А он не звал обратно.
— Сереж, — сказала я наконец. — А кто она?
— Вера? Жена моя.
— Жена?
— Да. Мы полгода назад расписались.
— А девочка?
— Маруся. Её дочь. Я удочерил.
У меня перехватило дыхание.
— Удочерил? То есть она не твоя?
— Моя, — он улыбнулся, и эта улыбка резанула меня сильнее любых слов. — Теперь моя. Мы вместе.
— Но как? Откуда?
— Вера из детдома, — сказал он просто. — Сама там выросла. А Маруся у неё от первого брака, муж бросил, когда узнал про беременность. Вера растила её одна, работала уборщицей. Мы познакомились случайно, в автобусе. Она стояла с коляской, я помог занести. Разговорились.
Я слушала и не верила. Уборщица, детдом, чужая дочь. Это та, кого он выбрал вместо меня?
— Ты её любишь? — спросила я глупо.
— Люблю, — кивнул он. — И Марусю люблю. Мы семья.
Я посмотрела на него. Вспомнила, как он молчал, когда я пилила его за маленькую зарплату. Как терпел мои истерики. Как просил не уходить. А теперь он стоит передо мной счастливый. Без меня.
— А я? — вырвалось у меня. — Я была... пять лет...
— Лена, — перебил он мягко. — Ты сама выбрала. Я тебя не гнал. Я просил остаться. Помнишь?
Помнила. Конечно, помнила.
— Я ошиблась, — сказала я. — Я поняла. Я дура.
Он покачал головой:
— Дело не в этом. Ты не дура. Ты просто другая. Тебе нужно было одно, а я давал другое. Я не виню тебя. Но назад ничего не вернуть.
Из кухни вышла Вера. Увидела нас, остановилась.
— Сереж, может, чаю? — спросила она тихо.
— Нет, Вер, она уже уходит.
Я смотрела на неё. Простая, без косметики, в старом халате поверх фартука. Но глаза у неё были тёплые, домашние. И Серёжа смотрел на неё так, как никогда не смотрел на меня.
— Светлых воспоминаний, — вдруг сказала Вера. — Правда. Я понимаю, как это трудно.
Я кивнула. Не могла говорить. Развернулась и пошла к двери.
— Лена, — окликнул Серёжа.
Я обернулась.
— Счастья тебе. Найди своего человека.
Я вышла в подъезд и побежала вниз по лестнице. Мандарины выпали из пакета и покатились по ступенькам. Я не стала их собирать.
Выскочила на улицу, села на лавочку у подъезда и зарыдала. Мимо проходила какая-то бабулька с авоськой, остановилась, покачала головой:
— Жись, дочка, больно бьёт, да?
Я не ответила. Я сидела и смотрела на окна седьмого этажа. Там горел свет. Там была его новая жизнь. А я осталась здесь, на холодной лавочке, с пустыми руками.
Я не помню, сколько просидела на той лавочке. Может, час, может, два. Замёрзла так, что зуб на зуб не попадал, но уходить не могла. Смотрела на окна седьмого этажа и вспоминала. Всё подряд. Как мы въезжали в эту квартиру, как расставляли мебель, как первый раз поссорились из-за обоев. Я хотела розовые, он хотел бежевые. Купили бежевые. Я тогда обиделась на три дня. А теперь смотрю на эти окна и думаю: какая разница, какого цвета обои, если человек рядом.
Телефон зазвонил неожиданно, я аж подскочила. Мама.
— Ленка, ты где? Мы тут ужинаем, тебя ждём. Ирка опять ворчит, что еда остывает.
— Мам, я скоро буду.
— Ты чего голос такой? Плакала?
— Нет. Всё нормально.
— Ладно, приезжай, разберёмся.
Я положила трубку и заставила себя встать. Ноги не слушались, пришлось постоять, оперевшись о спинку лавочки. Потом пошла к остановке. Шла и считала шаги. Сто двадцать шагов до остановки. Раньше я это расстояние за пять минут пробегала. А теперь будто километры.
В маршрутке было тепло и людно. Какая-то женщина с сумками втиснулась рядом, спросила:
— Девушка, вам плохо? Вы зелёная вся.
— Нет, спасибо, всё хорошо.
Хорошо. Смешное слово.
Дома меня встретила мама. Она стояла в прихожей, сложив руки на груди, и смотрела внимательно.
— Ну? — спросила она коротко.
— Что?
— Рассказывай.
Я прошла в комнату, упала на раскладушку и закрыла глаза. Мама села рядом, положила руку на плечо.
— К Серёже ездила? — спросила она тихо.
Я кивнула.
— И что?
— А то. У него жена. Новая. И дочка. Удочерил.
Мама молчала долго. Потом вздохнула.
— Дура ты, Ленка. Дура.
— Знаю, мам.
— И что теперь делать будешь?
— Не знаю.
Из кухни выглянула Ирка, жена брата.
— Лена, иди есть. Щи горячие.
Я покачала головой:
— Не хочу. Спасибо.
— Как хочешь, — она пожала плечами и скрылась.
Мама ещё посидела немного, потом встала.
— Ложись спать. Утро вечера мудренее.
Но я не спала. Лежала и смотрела в потолок. В голове крутилось одно и то же: Вера, Маруся, пирожки, его глаза. Он смотрел на меня спокойно, без злобы, но и без любви. Как на чужого человека. Наверное, я для него теперь и есть чужая.
Утром встала разбитая. На работу к девяти, а я даже глаза открыть не могу. Ирка уже гремела посудой на кухне, Артёмка орал в комнате, мама что-то говорила брату. Обычное утро в коммуналке.
Я вышла на кухню, налила себе чай. Ирка покосилась на меня, но промолчала. А мама вдруг сказала:
— Ты это... Алименты подай.
— Какие алименты, мам? Детей нет.
— На содержание. Он же тебя пять лет содержал, теперь ты без всего осталась. Может, по закону что-то положено.
Я посмотрела на неё. Она говорила серьёзно.
— Мам, он мне ничего не должен.
— Это ты так думаешь. А по закону...
— По закону я сама от него ушла. Сама вещи забрала. Сама всё развалила. Кому предъявлять?
Мама махнула рукой и ушла в комнату. А я допила чай и поплелась на работу.
День тянулся бесконечно. Я перебирала вещи, вешала, снимала, улыбалась покупателям. А перед глазами стояла та картина: Вера в фартуке, Серёжа счастливый, девочка с лепёшкой. К вечеру я так устала, что еле дошла до дома.
И тут звонок. Света.
— Ленка, привет! Ты чего не звонишь? Я уже волноваться начала.
— Свет, привет. Всё нормально.
— А чего голос такой? Случилось что?
Я молчала. Потом выдохнула:
— Я к Серёже ездила.
— Ого! И что?
— У него другая. Жена. Ребёнок удочерил.
Света присвистнула.
— Ничего себе. И что ты теперь?
— Не знаю. Думаю.
— Слушай, — голос у неё стал тише и заговорщицки. — А ты видела её? Какая она?
— Видела. Обычная. В фартуке, с мукой. Из детдома она, говорит.
— Из детдома? — Света хмыкнула. — Ловкая, видно, девица. Момент не упустила. Ты думаешь, просто так она его охмурила? Квартира, работа, мужик без детей. Мечта, а не вариант.
— Свет, ты чего?
— А того. Может, она специально. Такие умеют мужиков обводить вокруг пальца. Ты бы поосторожней. Может, она ему мозги и запудрила.
— Да какие мозги, Свет? Он счастлив. Я видела.
— Счастлив, — передразнила она. — Все они счастливые, пока правда не откроется. Ты бы покопалась в её прошлом. Может, там такое... А Серёже сказать.
— Зачем?
— Как зачем? Вернуть хочешь или нет?
Я задумалась. Хочу ли я вернуть? Вчера хотела. Сегодня не знаю. А если Света права? Если она его обманывает? Но Вера не выглядела обманщицей. Она выглядела... настоящей.
— Не знаю, Свет. Наверное, не буду я ничего копать.
— Дура ты, Ленка. Таких мужиков, как Серёжа, поискать. А ты отдала детдомовской.
Я положила трубку. Светины слова засели в голову. Всю ночь я ворочалась и думала: а вдруг? Вдруг она не та, за кого себя выдаёт? Вдруг он потом пожалеет? И что тогда?
Но наутро я решила: нет. Не буду лезть. Хватит с меня ошибок.
Прошла неделя, другая. Я втянулась в работу, привыкла к раскладушке, к Иркиным вздохам, к маминым советам. Жизнь налаживалась. Но внутри сидела заноза. Я всё время вспоминала Серёжу. Не того, который был со мной, уставший и молчаливый, а того, который стоял в дверях с Верой. Счастливого. У меня такого никогда не было.
Однажды вечером я зашла в магазин после работы купить хлеба. Стою в очереди, и вдруг слышу голос:
— Лена?
Обернулась. Рядом стояла женщина, которую я видела в суде. Мать Веры. Та самая, что тогда орала про права на внучку. Я её сразу узнала. Та же злая морщинка у рта, те же бегающие глаза, тот же дешёвый плащ.
— Здравствуйте, — сказала я осторожно.
— Узнала, — она усмехнулась. — А ты не меняешься. Я тебя в суде запомнила. Как ты заступалась за мою доченьку. За Веревку.
Она сказала это с такой ненавистью, что мне стало не по себе.
— Вы по делу ко мне?
— По делу, — она оглянулась, будто проверяя, не подслушивает ли кто. — Выйдем, поговорим.
Мы вышли на улицу. Вечер был холодный, ветреный. Женщина закурила, прикрываясь ладонью.
— Ты с ними общаешься? С Сережей с этим? С Веркой?
— Нет, — честно сказала я. — Не общаюсь.
— А зря. Ты бы присмотрелась. Она не та, за кого себя выдаёт, Верка-то.
— В смысле?
Женщина хитро прищурилась:
— А в том смысле, что я её мать. Я знаю, на что она способна. Она же из детдома не просто так ушла. Она там такое творила...
— Что творила?
— Воровала. Врала. Воспитательницу чуть до инфаркта не довела. А этот, Сережа твой, он думает, что ангела подобрал. А она просто хапнуть хочет. Квартира у него, работа. А ребёнок? Откуда ребёнок, ты думала? Она его от кого родила? Может, от такого же уголовника.
Я слушала и не верила. Неужели эта женщина говорит правду? Но зачем ей врать?
— А вы зачем мне это рассказываете?
— А затем, что ты нормальная баба, хоть и дура, что такого мужика упустила. А она шваль. Помоги мне, Лена. Подтверди на суде, что я исправилась, что мне ребёнка отдать надо. А я тебе за это такое про Верку расскажу, что твой Серёжа её в тот же день выгонит.
Я отшатнулась.
— Вы с ума сошли? Чтобы я на ребёнка поклёп возводила?
— Какой поклёп? Я правду говорю. А ты подтвердишь. Мы ж с тобой заодно, нам её убрать надо.
— Мне ничего не надо, — сказала я твёрдо. — И вы ко мне больше не подходите.
Я развернулась и пошла. А она крикнула вслед:
— Дура! Век будешь по углам мыкаться, а она твоего мужа грести будет!
Я шла и думала: что это было? Зачем она пришла? Неужели правда хочет отобрать ребёнка? Или просто мстит дочери?
Дома я долго сидела на кухне. Ирка зашла воды попить, увидела моё лицо.
— Ты чего такая?
— Да так. Странная встреча.
— Расскажешь?
Я посмотрела на неё. Ирка обычно была со мной холодна, но сейчас в её глазах было что-то человеческое.
— Помнишь, я рассказывала про Серёжу, у него жена из детдома?
— Помню.
— А сегодня её мать ко мне подходила. Просила помочь оклеветать Веру. Чтобы ребёнка отсудить.
Ирка присвистнула:
— Ничего себе семейка. И что ты?
— Я отказалась.
— Правильно, — неожиданно сказала она. — Не лезь ты в это. Сами разберутся. Тебе свою жизнь налаживать надо, а не в чужие лезть.
— Свою, — я горько усмехнулась. — А где она, моя жизнь?
— А ты сделай, — просто сказала Ирка. — Не ной, а делай. Я вон с Димкой в общаге начинала, без ничего. Сейчас квартира своя, ребёнок. Работаем оба. Жизнь она такая, сама не приходит.
Я смотрела на неё и удивлялась. Оказывается, в этой молчаливой женщине, которую я считала вредной, была своя правда.
— Спасибо, Ир, — сказала я.
— Не за что, — она пожала плечами. — Чай будешь?
— Буду.
Мы сидели на кухне, пили чай и молчали. И впервые за долгое время мне стало немного легче.
Месяц прошёл спокойно. Я работала, приходила домой, ужинала с мамой и Иркой, иногда играла с Артёмкой. С братом Димкой мы почти не разговаривали — он целыми днями пропадал на работе, а в выходные отсыпался. Жизнь вошла в какую-то колею. Скучную, серую, но безопасную. Я перестала ждать чуда, перестала думать о Серёже. Вернее, думала, но уже без той острой боли. Привыкла.
И вдруг повестка.
Я вернулась с работы, а мама стоит в прихожей с конвертом в руках.
— Это тебе, — говорит. — Из суда.
У меня сердце упало. За что? Я же ничего не нарушала, нигде не проходила. Открываю, читаю. Судебное заседание. Истец — Серёгин Сергей Николаевич. Дело об установлении отцовства и определении места жительства ребёнка. Я привлекаюсь как третье лицо.
Я перечитала три раза. Ничего не поняла. Какое отцовство? Он же удочерил Марусю, Верину дочь. Зачем тут я?
Мама стояла рядом и заглядывала через плечо.
— Чего хотят-то?
— Не знаю, мам. Вызывают как третье лицо. Наверное, из-за развода. Формальность какая-то.
— А может, он тебя в чём-то обвиняет?
— В чём? Мы год как разведены. Всё поделили.
Мама покачала головой, но ничего не сказала.
Всю неделю до суда я ходила сама не своя. Зачем я там нужна? Может, он хочет что-то доказать? Или Вера что-то придумала? Вспомнилась та встреча с её матерью. Может, она что-то натворила? И теперь меня впутывают?
В назначенный день я отпросилась с работы и поехала в суд. Здание было старое, с высокими потолками и скрипучими полами. Я долго искала нужный зал, потом сидела в коридоре на жёсткой скамейке и ждала. Народу было много. Какие-то женщины с детьми, мужчины в костюмах, адвокаты с папками. Я сжимала в руках паспорт и повестку и чувствовала себя нашкодившей школьницей.
Наконец открылась дверь, и вышла секретарь:
— Слушание по делу Серёгина. Проходите.
Я вошла в зал. Небольшой, с деревянными скамьями, с судейским столом на возвышении. За столом сидела судья — женщина лет пятидесяти, в очках, с усталым лицом. Слева за отдельным столиком расположился Серёжа. Рядом с ним — адвокат, молодой парень в очках. Справа сидела Вера. Бледная, осунувшаяся, с красными глазами. Рядом с ней — женщина в строгом костюме, наверное, её адвокат.
А в углу, на самой дальней скамье, я увидела её. Мать Веры. Та самая, что подходила ко мне в магазине. Она сидела, сложив руки на груди, и смотрела на всех с победным видом.
Серёжа увидел меня, кивнул. Вера тоже посмотрела, но отвела глаза. Я села на свободное место за их спинами.
Судья постучала молоточком:
— Слушается дело по заявлению Серёгина Сергея Николаевича об установлении отцовства в отношении несовершеннолетней Серёгиной Марии и определении места жительства ребёнка. Также поступило встречное заявление от гражданки Игнатьевой Нины Петровны, бабушки ребёнка, об оспаривании усыновления и передаче ей опеки.
У меня волосы встали дыбом. Так вот оно что. Эта женщина всё-таки решила отсудить ребёнка.
Судья начала зачитывать документы. Я слушала и постепенно понимала картину. Мать Веры, Нина Петровна, подала в суд заявление, что Вера не может быть матерью, потому что сама выросла в детдоме, не имеет нормального жилья и стабильного дохода. А она, Нина Петровна, исправилась, встала на путь истинный, имеет квартиру (выяснилось, что комнату в коммуналке) и хочет воспитывать внучку. Серёжа, естественно, подал встречный иск, чтобы закрепить отцовство и оставить Марусю у себя.
— Свидетель Ларина, — вдруг сказала судья. — Пройдите к трибуне.
Я встала. Ноги ватные, в горле пересохло. Подошла к высокой кафедре, положила руку на какую-то книгу (потом поняла, что это Конституция).
— Свидетель, ваши отношения с участниками процесса?
— Я бывшая жена Серёгина Сергея Николаевича, — сказала я. Голос дрожал, пришлось откашляться. — Мы в разводе год.
— Что вы можете сказать о личности гражданина Серёгина? Характеризуйте его как отца, если вам что-то известно.
Я посмотрела на Серёжу. Он смотрел на меня спокойно, без мольбы, без надежды. Просто ждал.
И вдруг меня прорвало. Слова сами полились, я даже не успевала думать.
— Серёгин Сергей — это самый честный человек, которого я знаю. Мы прожили вместе пять лет. Он никогда не врал, никогда не предавал. Он работал на двух работах, чтобы была квартира. А я... я пилила его за то, что мало зарабатывает. За то, что не водит по ресторанам. За то, что мать его ко мне приходит. Я ушла от него, потому что хотела красивой жизни. А он... он заслуживает счастья.
Я перевела дух. В зале было тихо. Судья смотрела на меня поверх очков.
— Что вы можете сказать о ребёнке? Знаете ли вы Марию?
— Нет. Я видела её один раз. Но я видела, как Серёжа на неё смотрит. И как Вера на него смотрит. Они семья. Настоящая. А эта... — я повернулась и показала пальцем на мать Веры. — Эта женщина приходила ко мне. Просила помочь оговорить Веру. Предлагала за это рассказать про неё гадости, чтобы Серёжа её бросил. Я отказалась.
В зале поднялся шум. Мать Веры вскочила:
— Врёт она! Всё врёт! Сама мне звонила, просила помочь мужа вернуть!
— Тишина в зале! — судья застучала молоточком. — Свидетель, вы подтверждаете, что гражданка Игнатьева обращалась к вам с подобным предложением?
— Подтверждаю. Было это месяц назад, вечером, в магазине на улице Ленина. Я даже дату могу вспомнить примерно.
Мать Веры снова заорала, что я вру, что я подкуплена, что я сама хочу вернуть Серёжу. Её адвокат что-то шептал ей, пытаясь успокоить, но она не слушала.
Судья объявила перерыв.
Я вышла в коридор, прислонилась к стене. Руки тряслись, сердце колотилось. Через минуту ко мне подошла Вера.
— Спасибо, — сказала она тихо. — Ты могла бы нам навредить. Но не стала. Почему?
Я посмотрела на неё. Вблизи она была ещё проще. Обычные глаза, обычные волосы, обычная одежда. Ничего особенного. Но внутри у неё было что-то такое, чего у меня не было.
— Я устала быть плохим человеком, — сказала я честно. — Устала врать, притворяться, завидовать. Ты не представляешь, как я хотела, чтобы у вас всё рухнуло. Когда я увидела вас вместе, у меня внутри всё перевернулось. Я готова была убить тебя. Но потом поняла: это не ты виновата. Я сама. Сама всё развалила. А ты просто оказалась рядом. И ты его сделала счастливым. Я такого не умела.
Вера смотрела на меня и молчала. Потом сказала:
— Ты не знаешь моей жизни. Детдом — это не курорт. Я с детства мечтала о семье. О простой, нормальной семье. Чтобы муж был, чтобы дочка. Чтобы вечером чай пить вместе. Я за это дралась. В прямом смысле. В детдоме если не дерёшься — съедят. Я и дралась. А когда Сережу встретила, поняла: вот оно. Моё. И я за него тоже драться буду. Но не так, как твоя подружка советовала. А по-честному. Просто быть рядом. Просто любить.
Она улыбнулась. И в этой улыбке было столько тепла, что мне захотелось плакать.
— Ты сильнее меня, — сказала я. — Я так не умею.
— Умеешь, — она кивнула. — Ты сегодня в зале сказала. Просто так, без выгоды. Значит, умеешь.
Подошёл Серёжа. Встал рядом с Верой, обнял её за плечи. Посмотрел на меня.
— Спасибо, Лена.
— Не за что, — я отвернулась. — Я не ради вас. Я ради себя.
— Всё равно спасибо.
Объявили продолжение заседания. Я зашла в зал, но села уже не на своё место, а с краю. Дослушала, как судья огласила решение: в иске Нине Петровне отказать, усыновление оставить в силе, отцовство Серёгина признать. Маруся остаётся с ними.
Мать Веры визжала, её выводили приставы. Вера плакала, уткнувшись в плечо Серёжи. А я сидела и смотрела на них. Чужая. Лишняя. Но почему-то мне было легко.
Я вышла из здания суда и глубоко вздохнула. Воздух был холодный, но чистый. Начинался снегопад. Я пошла к остановке, и вдруг услышала за спиной шаги.
— Лена, подожди.
Я обернулась. Серёжа. Один.
— Что?
— Я проводить.
— Не надо. Сама дойду.
— Лен, — он взял меня за руку. — Я знаю, как тебе тяжело. Я всё понимаю.
— Ничего ты не понимаешь, — вырвала я руку. — Ты счастлив. У тебя семья. А я... я одна в коммуналке живу, на раскладушке сплю, на работе за копейки вкалываю. И всё это я сама. Сама себе сделала.
— Но ты сегодня...
— Сегодня я сделала правильно. Впервые в жизни. Гордиться теперь буду. А идти нам с тобой некуда. Иди к ней. Она ждёт.
Он постоял ещё немного, потом кивнул:
— Прощай, Лена.
— Прощай, Серёжа.
Я пошла к остановке, а он остался стоять. Я не обернулась. Впервые в жизни я уходила первая. И это было правильно.
После суда прошёл год. Я часто вспоминала тот день, но уже без дрожи в коленках. Тогда, в зале, со мной что-то случилось. Я будто скинула старую кожу. Боль осталась, но она стала другой. Не острой, а тупой, ноющей, с которой можно жить.
Я ушла из магазина. Ирка оказалась права — надо было делать, а не ныть. Та женщина-адвокат, что сидела рядом с Верой, дала мне визитку ещё в коридоре суда. Сказала: если надоест торговать тряпками, приходи, научу бумажки перебирать. Я пришла. Сначала просто помогала, чай носила, папки раскладывала. Потом начала вникать, учиться. Оказалось, у меня неплохо получается. Голова варит, языком молоть умею, а это в юридическом деле главное.
Через полгода я сняла комнату. Отдельную, не у мамы. Мама обижалась, говорила, что бросаю её. Но я чувствовала: если не уйду сейчас, так и останусь на раскладушке навсегда. Ирка меня поддержала. Странно, но мы с ней подружились. Наверное, потому что обе знали цену выживанию.
С братом Димкой отношения так и не сложились. Он считал меня дурой, я считала его занудой. Но ради мамы мы научились не ссориться хотя бы за праздничным столом.
Я редко вспоминала Серёжу. Вернее, вспоминала, но уже без той липкой тоски, от которой хотелось лезть на стену. Просто тёплое воспоминание о хорошем человеке, который был в моей жизни. Я даже радовалась, что у него всё сложилось. Честно. Наверное, это и есть взросление.
И вот стою я в очереди в супермаркете. Обычный вечер, обычные продукты. День был тяжёлый, клиент попался нервный, еле уговорила не идти в суд. Хотелось просто купить поесть и упасть на диван.
Смотрю, впереди женщина с тележкой. Нагрузила полную: крупы, макароны, соки, фрукты, детские йогурты. Знакомая спина. Я присмотрелась. Вера.
Она обернулась, будто почувствовала мой взгляд. Увидела меня, и лицо её расплылось в улыбке. Не натянутой, не вежливой, а настоящей, тёплой.
— Лена! — она шагнула ко мне. — Сколько лет, сколько зим!
— Вера, привет, — я улыбнулась в ответ. И правда была рада.
Мы стояли посреди магазина, и люди обходили нас, кто-то ворчал, но нам было всё равно.
— Как ты? — спросила Вера. — Ты выглядишь... по-другому. Хорошо выглядишь.
Я оглядела себя. Новое пальто, приличная сумка, укладка в парикмахерской раз в месяц. Да, наверное, выгляжу.
— Нормально. Работаю, живу. А вы?
— А мы хорошо, — она погладила заметный живот. — Вот, скоро пополнение. Маруся ждёт братика, уже всё рассказала, как будет с ним играть.
Я посмотрела на её живот и вдруг почувствовала не укол ревности, а что-то светлое.
— Поздравляю, — искренне сказала я. — Это здорово.
— Сережа на седьмом небе. На работе его повысили, теперь мастером на объекте. Больше платят, и домой раньше приходит. Мы даже на море съездили летом, впервые в жизни. Маруся так накупалась, до сих пор вспоминает.
Она говорила и светилась. И я смотрела на неё и понимала: вот оно, счастье. Не в ресторанах, не в цветах, не в красивых словах. Вот в этом. В обычной женщине с обычным животом, которая рассказывает про поездку на море и про мужа, который раньше приходит с работы.
— Я рада за вас, Вер. Правда.
— Слушай, — она вдруг стала серьёзной. — Я тогда в суде не успела тебе сказать. Ты не представляешь, что ты для нас сделала. Если бы не ты, если бы ты не сказала про её мать, неизвестно, чем бы кончилось. Она потом ещё приходила, участковых вызывала, жалобы писала. Но суд уже был, решение вынесли. А ты... ты просто спасла нашу семью.
— Я не спасала, — покачала я головой. — Я правду сказала. Это разные вещи.
— Не разные, — Вера взяла меня за руку. — Ты могла промолчать. Могла навредить. У тебя были причины. Но ты не стала. И Сережа это помнит. Мы оба помним.
Мне стало неловко. Я отводила глаза, но руку не убирала.
— Лен, — Вера помялась. — Ты заходи к нам. Честно. Чай попьём, с Марусей познакомишь. Она выросла, умная такая, в школу скоро. Ты ей понравишься.
Я покачала головой:
— Не могу, Вер. Спасибо, но не могу.
— Почему?
— Потому что ещё рано, — сказала я честно. — Может, когда-нибудь потом. Но не сейчас.
Она понимающе кивнула.
— Ты звони, если что. Я серьёзно. У нас теперь телефон есть, домашний. Сережа провёл. Я запишу тебе номер.
Она порылась в сумке, нашла какую-то старую квитанцию и ручку. Нацарапала номер. Протянула мне.
— Возьми. На всякий случай.
Я взяла. Спрятала в кошелёк. Хотя знала, что не позвоню.
Мы ещё постояли немного, потом Вера глянула на часы:
— Ой, мне пора. Маруся из садика через час, а ещё ужин готовить. Сережа обещал прийти пораньше, хотел пельменей. Ты же знаешь, он пельмени любит.
Знаю, конечно. Он всегда их любил. Со сметаной и укропом.
— Беги, — сказала я. — Удачи вам.
— И тебе, Лена. Спасибо тебе за всё.
Она укатила тележку к кассе. А я осталась стоять. Потом подошла к стеллажу с мандаринами. Взяла килограмм, самые красивые, оранжевые. Просто так. Для себя.
Дома я разобрала продукты, сварила пельмени. Ела и смотрела в окно. За окном был обычный городской вечер. Фонари горели, машины ехали, люди спешили по делам.
Я думала о Вере, о Серёже, о Марусе, о будущем ребёнке. И не было в этих мыслях горечи. Была лёгкая грусть, но без боли.
Я достала телефон и набрала номер.
— Ир, привет. Ты завтра вечером дома? Хочу зайти, Артёмке гостинец купила. Да, тот самый конструктор, о котором он просил. Ну договорились. И маме привет.
Я положила трубку и улыбнулась. За окном падал снег. Большими хлопьями, красиво. Как в кино.
Ночью мне приснился сон. Будто мы с Серёжей сидим на нашей старой кухне, пьём чай с мандаринами. На столе скатерть в клетку, за окном дождь, а нам тепло и хорошо. Он смотрит на меня и говорит:
— Ну ты где была-то, дурочка? Я же ждал.
А я отвечаю:
— Я искала себя. Долго искала. Но теперь нашла.
И он улыбается. Не той улыбкой, которой улыбался Вере, а другой. Тёплой, прощающей.
Я проснулась и долго лежала с открытыми глазами. За окном светало. Начинался новый день.
Я встала, умылась, сварила кофе. Включила телефон. Рабочая переписка, новые задачи, клиент ждёт. Обычная жизнь. Моя жизнь.
Я допила кофе, собралась и вышла на улицу. Снег уже расчистили, дворник махал лопатой. Я кивнула ему, он кивнул в ответ.
И вдруг я поняла одну простую вещь. Я ни о чём не жалею. Да, я потеряла мужа. Да, я потеряла семью. Да, я потратила пять лет на иллюзии. Но если бы не этот путь, я бы никогда не стала собой. Той, которая может посмотреть правде в глаза. Той, которая в суде не дала обидеть чужого ребёнка. Той, которая теперь точно знает, чего хочет от жизни.
Сережа нашёл своё счастье. В Вере, в Марусе, в будущем малыше. А я... я только начинаю искать себя настоящую.
И знаете что? Это не конец. Это только начало.