С самого утра у подъезда номер пять раздавалось недовольное квохтанье. Людмила вывалилась из двери, таща огромную сумку.
— Господи Иисусе, — зашипела она, косясь на лавочку, где, как старый, позабытый всеми мешок, сидел человек. — Опять этот черт окаянный тут расселся! Ночью где-то шарахается, а под утро, как на работу, сюда является. Всю округу провонял своей тухлятиной!
Человек на лавочке даже не пошевелился. Он сидел, сгорбившись, глядя куда-то в асфальт под ногами. Никто толком не знал, откуда он взялся, но года три уже он маячил то тут, то там в этом районе, с вечно грязным рюкзаком и мутным взглядом. Правда, пьяным его никто не видел, но на бомжа он походил идеально — заросший щетиной, в телогрейке непонятного цвета и в зимней шапке.
Людмила обернулась к двери, из которой как раз выпорхнула её дочь, Настя. Девочка лет десяти, светловолосая и голубоглазая, старалась выглядеть максимально незаметно, пряча одну руку за спиной.
— Настя! — рявкнула мать так, что воробьи с ближайшего куста синхронно вспорхнули. — Что ты там опять прячешь? А ну покажи!
Девочка вздрогнула и вынула руку из-за спины. В ней был аккуратный целлофановый кулек.
— Опять?! — закатила глаза Людмила, и голос её набрал высоту, готовясь к затяжной атаке. — Ты что, совсем дура? Я тебе сколько раз говорила — не смей к этому вонючему алкашу подходить! Мало того, что он тут воняет, так ты его ещё и приваживаешь! Он теперь от нашего подъезда вообще не отлипнет, будет сидеть и твоих подачек ждать, как собака! Тьфу!
— Мам, он не алкаш, — тихо пробормотала Настя. — Он хороший.
— Хороший?! — мать аж поперхнулась воздухом. — Хорошие люди на помойках не живут и у чужих подъездов не ошиваются! Чтобы я это в последний раз видела! Выброси сейчас же!
— Я потом выброшу, — пообещала Настя, зная, что кулек она не выбросит никогда.
Людмила схватила дочь за локоть и потащила в сторону рынка, на ходу продолжая вещать о моральном разложении, санитарных нормах и воспитании благодарности у детей. Настя шла молча, но, обернувшись на углу, поймала взгляд деда Клима. Тот чуть заметно кивнул ей, не поднимая головы. Кулек остался у него в руке.
История их странной дружбы началась месяца три назад. Настя возвращалась из школы и у подъезда наткнулась на огромного пса, который лежал прямо поперек двери. Пес был дворовый, лохматый, и вид имел такой, будто спать ему здесь положено по закону. Настя, дико боявшаяся собак, замерла в пяти метрах, не в силах сделать ни шагу. Она уже готова была разреветься, когда из-за угла дома, шаркая ногами, появился дед Клим. Он молча подошел к псу и прикрикнул на него сиплым голосом: «Кыш, образина!» Пес лениво открыл один глаз, глянул на деда, лениво же встал и, виляя задом, отвалил в кусты. Дед Клим, не глядя на Настю, пошел обратно. А Настя, трясущимися губами, выдавила ему в спину: «Спасибо».
Он не обернулся. Но на следующий день, проходя мимо, Настя, сама не зная зачем, сунула ему большое яблоко, которое ей дали в школе на обед. Дед Клим вздрогнул, поднял голову, и Настя впервые увидела его глаза — выцветшие, но с каким-то удивительно спокойным, добрым светом. Он ничего не сказал.
Так и повелось. Иногда она подсовывала ему бутерброд, иногда пирожок, иногда просто печенье, которое мать давала ей в школу. Они почти не разговаривали первое время.
Однажды девочка набралась смелости и спросила:
— А как вас зовут? Меня — Настя.
Дед долго молчал, будто решая, стоит ли вообще отвечать. Потом прошамкал беззубым ртом:
— Климом кличут. Климентий, значит.
— А откуда вы, дедушка Клим? — не унималась девочка.
И в тот день он вдруг заговорил. Говорил долго, иногда замолкая и глядя в небо. А Настя слушала, раскрыв рот, потому что перед ней сидел вовсе не тот безмозглый бомж, которого описывала мама. Климентий говорил чисто, правильно, хоть и с хрипотцой. Оказалось, когда-то он работал инженером на большом заводе, имел квартиру, жену.
— А как же вы… — робко начала Настя и осеклась, боясь обидеть.
— Как я на улице оказался? — усмехнулся дед Клим горько. — А просто, девонька. Дурак был. Жена у меня была, Зинаида. Души в ней не чаял. Прожили мы тридцать лет душа в душу, детей только Бог не дал. А как она померла от болезни своей, так у меня будто стержень из спины вынули. Не знал я, как без неё дальше быть. Запил я тогда. Страшно запил, на работе прогулы, потом уволили. А там и квартира… Нашлись умники, которые за стакан водки документы подсунули. Я и подписал, не глядя. Очухался через полгода, а я уже никто. Ни кола, ни двора.
— И вы до сих пор пьете? — спросила Настя шепотом.
— Нет, — твердо сказал Клим. — Зина моя не велела. Приснилась она мне как-то, когда я в подвале валялся. И так на меня смотрела, так смотрела… Стыдно стало. До слёз стыдно. С того дня ни капли. Только жизнь-то уже поломана. Кому я нужен, старый да больной?
Настя тогда крепко задумалась. С тех пор она не просто носила ему еду — она старалась поговорить с ним хоть пять минут, рассказывала про школу, про подружек, про то, как мать снова ругалась. Клим слушал молча, кивал. Он приходил к её подъезду не столько за едой, сколько за этим теплом. Её звонкий голосок был для него как глоток свежего воздуха в его сером существовании.
Людмила, если замечала эти контакты, устраивала скандалы. Она орала на дочь, орала на деда, если он попадался под руку.
— Ты, старый хрыч! — кричала она однажды, выскочив на балкон с мокрой тряпкой и увидев их рядом. — Ещё раз увижу рядом с моей дочерью — ментов вызову! Чтобы духу твоего здесь не было!
Клим молча вставал и уходил, низко опустив голову. Настя смотрела на мать с такой тоской и немым укором, что Людмила на мгновение замолкала, но потом злость брала верх.
— Нечего на меня глазами хлопать! Домой иди, уроки учи, а не с бомжами якшайся!
Случилось это в конце октября. Стемнело рано, небо набухло серой мглой, заморосил противный дождь. Настя задержалась в школьной продленке, потом зашла к подружке за учебником, и домой шла уже в полных сумерках, по пустынной улице, которая вела к их микрорайону через старую промзону.
Она почти дошла до светлого пятна жилых домов, когда из-за развалин бывшего овощехранилища вышел мужчина. Вышел и встал прямо у неё на пути, перегородив дорогу. Настя остановилась. Мужчина был нестарый, одет в тёмную куртку, лицо обычное, не запоминающееся, но улыбка у него была какая-то липкая.
— Привет, девочка, — сказал он тихо. — Ты здесь живешь?
— Там, — махнула Настя рукой в сторону домов и попыталась обойти его.
— Погоди, не спеши, — он ловко перехватил её за локоть. — Слушай, тут такое дело. Я тут недалеко котёнка нашёл. Маленький совсем, под забором сидит, дрожит, мяучит. А у меня дома собака, я его взять не могу. Поможешь мне? Пойдём, заберём его вместе, а ты его себе возьмешь? Или может, знакомым отдашь? Жалко ведь животинку.
Настя замерла. Она обожала котят. Мать ей ни за что не разрешала заводить ни кошку, ни собаку. Но жалко ведь, правда? Мужчина смотрел на неё с какой-то не то просящей, не то хитрой миной.
— А где он? — спросила она, борясь с внутренней тревогой.
— Да тут, за этими развалинами, пять минут всего, — обрадовался мужчина и потянул её за собой. — Пойдем скорей, пока он совсем не замёрз.
Они свернули с асфальта в сторону тёмных, давно заброшенных корпусов. Насте стало жутковато, но мысль о замёрзшем котёнке гнала её вперёд. Мужчина шёл быстро, крепко держа её за руку. Она попыталась выдернуть, но он сжал пальцы сильнее.
— Не дёргайся, — уже другим, грубым голосом бросил он. — Сейчас придём.
Сердце у Насти ухнуло в пятки. Она поняла, что никакого котёнка нет. Она попыталась закричать, но он тут же зажал ей рот огромной, воняющей табаком ладонью.
— Цыц, маленькая дрянь! — прошипел он прямо в ухо. — Пикнешь — придушу.
Он затащил её в тёмный проём здания, внутрь, где пахло сыростью и гнилью. Настя билась, пыталась укусить его за руку, но мужчина был сильный, как зверь. Он прижал её к холодной бетонной стене и, не отпуская рта, начал одной рукой дергать молнию на её курточке.
В голове у Насти всё помутилось от ужаса. Она мысленно прощалась с жизнью, чувствуя, как из глаз текут слёзы.
И тут в темноте раздался звук. Тяжёлый, хриплый, шаркающий шаг, а потом удар.
— Ах ты ж гаденыш! — раздался сиплый, старческий крик. — Отвали от неё!
Мужчина вздрогнул и обернулся. Из темноты на него надвигалась неясная фигура. В слабом свете, пробивавшемся с улицы, блеснули злые глаза деда Клима.
— Ты кто ещё такой? — опешил мужик, но руки не отпустил.
— Я тебе, гнида, сейчас покажу, кто я такой! — заорал Клим и, размахнувшись старым, проржавевшим обрезком трубы ударил мужика по плечу.
Мужик взвыл от боли, отпустил Настю и развернулся к старику.
— Ты охренел, старый козел?! — заорал он, потирая ушибленную руку. — Жить надоело?!
Он рванулся к Климу, выхватил у него трубу и с размаху ударил старика по голове. Звук был страшный. Дед Клим даже не вскрикнул. Он просто осел на пол, как тряпичная кукла.
— Беги, Настя! — только и успел выдохнуть он, падая.
Настя стояла, парализованная ужасом. Но его хриплый выдох вывел её из ступора. Она рванула к выходу, проскочила мимо ошалевшего мужика и вылетела на улицу. Она бежала, не разбирая дороги, прямо к домам, к людям, и кричала так, что, наверное, было слышно во всём районе.
— Помогите! Помогите! Дяденьку убивают! Там дедушку!..
Первым на её крик выскочил парень из соседнего дома, за ним ещё двое. Они вызвали полицию и «скорую». Мужика, который попытался сбежать через развалины, задержали почти сразу.
Настю трясло так, что она не могла говорить. Её мать, которую вызвали соседи, прибежала через десять минут и, увидев дочь в истерике, покрытую грязью, с разорванной курткой, сама чуть не рухнула в обморок.
— Настенька! Доченька! Что случилось? Кто тебя?! — вопила она, прижимая девочку к себе.
— Дед Клим… — только и смогла выговорить Настя сквозь рыдания. — Он меня спас… Он там… его убили…
Дед Клим провалялся в реанимации городской больницы трое суток. Врачи сказали, что удар был страшный, перелом свода черепа, сильнейшее сотрясение, кровоизлияние. Выживет — чудо будет.
Людмила пришла в себя только на второй день. Шок от случившегося был таким сильным, что вся её спесь и брезгливость куда-то улетучились. Она сидела рядом с Настей в больничном коридоре и смотрела на дверь палаты, за которой лежал «этот вонючий бомж».
— Насть, — сказала она тихо. — А он что, правда… ради тебя под трубу полез?
— Правда, мама, — шмыгала носом Настя. — Он меня всегда от всех защищал. Он добрый и не пьёт совсем. У него жена умерла, и его обманули, квартиру отобрали.
Людмила молчала долго, минут пять. Потом встала и пошла к врачу.
— Доктор, скажите, этому… пациенту, Климентию, что нужно? Лекарства? Уход? Я оплачу, всё оплачу.
Врач удивленно поднял бровь, но кивнул и начал объяснять.
На четвёртый день дед Клим очнулся. Он открыл глаза и долго не мог понять, где находится. Потом увидел белый потолок, почувствовал запах лекарств, а рядом тихое сопение. Повернул голову — на стуле, прямо в одежде, свернувшись калачиком, спала Настя.
Тут в палату зашла медсестра, а за ней и Людмила. Увидев, что старик открыл глаза, женщина всплеснула руками.
— Очухался! — выдохнула она и тут же подошла к кровати.
Клим смотрел на неё мутным взглядом, не понимая, чего от него хотят. Неужели сейчас начнёт орать, что он тут разлёгся?
Но Людмила вдруг схватила его заскорузлую руку, которая торчала из-под одеяла, и крепко сжала.
— Спасибо тебе, отец, — сказала она, и голос её дрогнул. — Спасибо, что дочку мою спас. Дура я была. Прости, если можешь.
Клим смотрел на неё, и в его выцветших глазах тоже заблестела влага. Он не привык к доброте, не ожидал её.
— Да ладно… чего уж… — просипел он еле слышно. — Настя… как она?
В этот момент Настя проснулась. Увидев открытые глаза деда, она взвизгнула от радости и повисла у него на шее, чуть не сбив капельницу.
— Дедушка Клим! Живой! Я знала, знала!
Она отстранилась, вытерла слёзы и, глядя ему прямо в глаза, сказала твердо, как взрослая:
— Мы с мамой решили. Врачи говорят, тебя через неделю выпишут, а квартиры у тебя нет. Значит, поедешь к нам.
Клим поперхнулся воздухом и закашлялся.
— Ты что, девонька, с ума сошла? — засипел он. — Кто я такой? Бомж старый, вонючий… Куда я к вам?
— А вот это мы и решили, — твердо сказала Людмила, складывая руки на груди. — У нас хоть и двушка, и комната отдельная есть. Я её освобожу. Поживёшь пока у нас, а там видно будет. Я уже и с соцзащитой связалась. Есть там какие-то программы для таких, как ты. Поможем с документами, с пенсией. Не бомж ты больше, Клим. Понял?
Клим смотрел на них двоих — на строгую, но уже не злую женщину и на светящуюся от счастья девчонку — и не верил своим глазам.
— За что вы меня?.. Я же никто…
— Ты — человек, — отрезала Людмила Фёдоровна. — И для моей дочери ты теперь как дед родной. А я за свою дочку кому хочешь в ноги поклонюсь. Так что лежи, молчи и выздоравливай. Домой поедем.
Клим закрыл глаза. По его морщинистой, давно небритой щеке медленно скатилась слеза.
Настя прижалась к его плечу и прошептала так тихо, что услышал только он:
— Ты теперь всегда с нами будешь, дедушка. Никуда не денешься. Я тебе бутерброды теперь дома делать буду. С колбасой. Мама разрешила.