Звонок разрезал праздничный вечер на «до» и «после». В трубке было то самое, скомканное молчание, которое бывает только перед плохой вестью. Сестра сообщила: " Сегодня умер Толя". А вокруг, в доме сына, кипела жизнь: носились внучки, их счастливый визг заполнял все углы, невестка хлопотала на кухне, откуда доносился запах праздничного ужина.
Но я ничего этого не слышала. Звуки исчезли, словно кто-то выключил звук у всего мира. В моей голове, с бешеной скоростью сменяя друг друга, замелькали картинки -воспоминания. Из другой жизни. Где был Толя. Анатолий. Петрович.
...Вот мы с мамой трясемся в стареньком автобусе, едем в деревню.Новость для семьи радостная: Толик вернулся из армии. Встречает нас у калитки, возмужавший, серьезный, а мне, с таинственным видом вручает подарок. Это картина, «Алые паруса», выжженная и раскрашенная на простой деревянной дощечке. Ее сделал его армейский друг. Дощечка была шершавой, но паруса на ней горели алым, как обещание чуда. Долгие годы она простояла на моем письменном столе, напоминая о том событии и о нем.
А вот жара, июльское марево. Мне четырнадцать, и мы с Толей идем ворошить сено, собирать его в высокие стога. На мне офицерская фуражка, ловко скрученная Толей из газетного листа, чтобы голову не напекло июльское солнце. Идем по пыльной дороге, и я канючу: «Толь, возьми сегодня в клуб? На танцы». Он косится на меня, усмехается. В клуб с ним идти -каторга. Он сядет в углу играть в шашки или домино с парнями и будет строго, зыркать в мою сторону: с кем танцую, с кем шепчусь, не громко ли смеюсь. Местные парни, видя такого «телохранителя», обходят меня стороной. Но сегодня я снова упрашиваю, и он снова соглашается. Ритуал.
Зима. Мне шестнадцать. Каникулы. Новый год. Мы встречаем его большой родней в деревенском доме, а Толя с другом уходят «во взрослую компанию», меня, конечно, не берут. Возвращаются под утро, хмельные, румяные с мороза и валятся на теплую печку. Спят так крепко, будто их нет. А мне обидно. Я тихонько залезаю на лежанку, макаю палец в сажу из печной заслонки и рисую спящим «красавцам» шикарные брови и лихие усы. Просыпаются они ближе к обеду. Высовывают головы из-за цветастой занавески - и тут же взрыв хохота! Вся изба хохочет. Они смотрят друг на друга, потом на меня. Всем смешно, а они злятся. Выскакиваю во двор, они за мной. И вот мы уже носимся по хрустящему снегу, визжа и кидаясь колючими снежками, пока не упали без сил. Обида моя прошла, а смех запомнился.
Потом была его свадьба. Летняя, шумная, с частушками, кражей невесты и веселыми гостями. А он, жених, был удивительно серьезен. Таким он и оставался в жизни - основательным, вдумчивым, ответственным.
Годы разбросали нас. У меня своя семья, я далеко. Толя с семьей переехал в город, его квартира рядом с моей мамой. И мама стала для меня тем тоненьким проводком, через который я узнавала о нем, о его семье. «Толя заходил, розетку починил», «Толя гостинцы привез», «С Толей чай попили,он про своих девчонок рассказал". "У Толи девчонки замуж вышли","Толя стал дедушкой". " И так все новости о его семье, подрастающих внуках, ремонте старенького дома в деревне я узнала при каждом телефонном разговоре с мамой.
Нечастый мой приезд на родину теперь заканчивался визитом в его деревенский дом, на нашу малую родину. Мы ехали в родную деревню, ходили по дорогим сердцу местам. Топили баню, которую он срубил своими руками с такой любовью и сноровкой. Сидели на веранде допоздна, пили из самовара душистый чай с травами, собранными им и его женой в местных лесах, и говорили, говорили... Воспоминания были теплыми, как та самая печка.
Как я радовалась, когда он приехав с женой на мой юбилей в мой дом на юге! И как не мог сидеть без дела - городской уют был не для него. Надел старую рубаху, взял инструменты, и до самого отъезда приводил в порядок участок: спиливал сухие деревья, косил траву, копал грядки. Организовал для такой работы всех остальных гостей. Хозяин.
А на юбилее мамы, своей двоюродной сестры, мы снова были вместе. И снова шутили, и снова было хорошо. Мы ощущали себя связанными одной нитью, одним родом. Нам не надо было многого объяснять, мы понимали друг друга с полуслова, полунамека.
Когда он сам вышел на пенсию, то не выдержал городской клетки. Вернулся в деревню, в родительский дом. «Понимаешь, — говорил мне тихо, — душно мне в городе. А тут - простор. Вышел во двор, с курочками поговорил, цветы полил, дровишек наколол, баньку истопил. Жизнь». Простая, настоящая жизнь.
А когда не стало моей мамы, он, узнав, сорвался из дальней поездки в жуткий мороз. Примчался раньше нас, детей, и, не говоря ни слова, занялся печальными и самыми нужными делами, чтобы нас оградить.
Приехали к нему со своими внучками, он им показал свою деревенскую жизнь: кормили курочек, поливали овощи, слушали и смотрели соловья в скворечнике, сделанным его умелыми руками. Они бежали к нему наперегонки, когда дед Толя заводил свой мини- трактор! Кататься. Он был для них родной, понятный, большой и добрый. Его внук уже перенимает ту самую крестьянскую жилку, ту смекалку, что была в нем.
Он говорил всегда негромко. Шутил по-доброму, беззлобно. И во всем, за что брался, была основательность. Его помощь никогда не была навязчивой, но всегда -такой необходимой. Вот только сейчас, когда его нет, понимаешь это с особой, щемящей остротой.
Праздник, на который я приехала в дом к сыну, умер, не успев начаться. Внучки притихли, чувствуя мое горе. А в моей голове - последняя картинка. Мы в деревне, он стоит у калитки, закатное солнце золотит его седину. Я уезжаю из такого родного теплого дома, он машет нам рукой. «Толя, доживи еще год, я приеду, мы достанем грибочки, что ты собрал в лесу, нальем и выпьем твоей самогоночки». Не случилось, не успела, не дождался…
Спи спокойно, Петрович. Я буду помнить всё. И этот свет, и эту тишину, и твои «Алые паруса». Я сохраню память о тебе в своей семье. Чтобы жил.