— Девушка, а вы тут вообще работаете или просто ходите туда-сюда? У меня талон на девять утра, а сейчас уже половина десятого!
Настя даже не обернулась — за три года в поликлинике научилась фильтровать интонации. Вот эта, к примеру, означала: человек просто нервничает, но реально разозлится минут через пять, если не уделить внимание.
— Сейчас посмотрим, — она подошла к окошку регистратуры, где Люда Ивановна разбирала очередную порцию жалоб. — Люд, у нас девятнадцатый кабинет работает?
— Врач заболел, — коротко ответила регистратор. — Пациентов распределили между остальными. Будет задержка.
— Слышали? — Настя повернулась к женщине средних лет с красным от негодования лицом. — Доктор заболел, всё перераспределили. Примут обязательно, просто чуть позже.
— А мне на работу! У меня не весь день!
— Понимаю. Но врачи тоже люди, тоже болеют.
Женщина что-то буркнула себе под нос и отошла к окну, продолжая возмущённо качать головой. Настя вздохнула и посмотрела на часы — восемь сорок. Её смена формально началась в восемь, но она пришла в семь тридцать, потому что знала: без этого получаса хаос захлестнёт с головой.
Поликлиника была старая, построенная ещё в семидесятых. Коридоры с облупившейся краской, скрипучие деревянные скамейки, на которых сидели люди с самыми разными историями. Вот бабушка с палочкой, которая уже третий раз за неделю приходит — не потому что болит, а потому что одиноко. Вот мама с ребёнком, который боится врачей и хнычет, уткнувшись в мамину куртку. Вот мужчина лет пятидесяти с серым лицом, который явно тянул до последнего и пришёл только когда совсем невмоготу.
— Настенька, родная, — окликнула её бабуля Зина, постоянная посетительница. — А ты мне объяснишь, как это принимать? Доктор быстро так говорил, я не поняла.
Настя присела рядом на скамейку.
— Давайте посмотрим. Вот эти, красненькие, утром после еды. Обязательно после, не на голодный желудок. А вот эти, беленькие, вечером, за час до сна.
— А вместе их можно?
— Нет, Зинаида Фёдоровна, между ними должно пройти хотя бы восемь часов. Поэтому один утром, другой вечером.
— Ой, а я вчера всё вместе выпила!
Настя попыталась сохранить спокойное лицо.
— В следующий раз так не делайте, хорошо? Лекарства — это не витаминки.
— Хорошо, деточка. А то у меня голова кружилась вчера, я думала — это возраст.
— Это как раз от того, что вместе приняли. Больше так не надо.
Бабушка благодарно похлопала её по руке и поковыляла к выходу. Настя поднялась со скамейки, чувствуя, как затекла спина. Ночь была беспокойная — её мама звонила в третьем часу, не могла заснуть из-за соседей сверху, которые затеяли ремонт. Пришлось полчаса успокаивать, объяснять, что завтра же поговорит с ними. Мама после инсульта стала тревожной, цеплялась за дочь как за спасательный круг.
— Настя! — крикнул из двенадцатого кабинета доктор Семёнов. — Помоги обезболивающее поставить.
Она быстро прошла в кабинет. Пациентка — дама лет шестидесяти — с опаской смотрела на медсестру.
— Это больно будет?
— Терпимо, — честно ответила Настя. — Потерпите немножко, сейчас всё сделаем.
— А вы молоденькая какая, — заметила женщина. — Небось, институт только закончили?
— Три года уже работаю.
— Три года — это ещё ничего. Вот мне шестьдесят два, я сорок лет на заводе отработала. Вот это стаж!
— Вот и всё, — сказала она. — Минут пятнадцать посидите, не вставайте резко.
— Спасибо, милая. Золотые руки.
Семёнов устало опустился на стул, когда пациентка вышла.
— Как ты ещё держишься, не понимаю. Я вот скоро точно на пенсию пойду, сил нет.
— Куда вы пойдёте, Виктор Львович? Без вас же вся поликлиника развалится.
— Не льсти. Я динозавр, который доживает свой век. А молодёжь в медицину не идёт — зарплаты маленькие, работы много, нервы на пределе.
Настя промолчала. Он был прав. Её однокурсники почти все разбежались — кто в частные клиники, кто вообще из профессии ушёл. А она осталась, хотя зарплата едва покрывала квартплату и еду. Но куда ей идти? Мама одна, помощи ждать неоткуда, частные клиники предлагали чуть больше денег за вдвое больше часов работы.
К обеду накопилась усталость — не физическая, а какая-то внутренняя. Настя села в ординаторской на продавленный диван и достала бутерброды из сумки. Есть не хотелось, но надо было — впереди ещё полдня.
— Опять одна? — в комнату заглянула Юлька из регистратуры. — Пойдём в столовую, там хоть суп горячий дают.
— Не, спасибо. Мне надо к шестнадцатому кабинету на подстраховку зайти.
— Ты себя угробишь. Тебе двадцать пять, а выглядишь на все тридцать пять.
— Спасибо, обрадовала.
— Да я серьёзно! Посмотри в зеркало — круги под глазами, кожа серая. Надо отдыхать иногда.
— Отдохну на выходных.
— Ага, как же. В субботу ты опять сюда прибежишь, помогать дежурной смене.
Настя не стала возражать — Юлька говорила правду. Она действительно часто приходила в выходные, потому что дежурные еле справлялись. А ещё потому, что дома было пусто и тревожно — мама капризничала, требовала внимания, а силы на нежность заканчивались.
Во втором часу дня к ней подошла молодая женщина с младенцем на руках. Глаза красные, руки дрожат.
— Простите, вы медсестра? Помогите, пожалуйста, я не понимаю, что делать. Нам назначили лечение, но тут столько всего... Я запуталась.
Настя взяла выписку из её рук и стала разбирать. Почерк врача был, как обычно, неразборчивым, названия лекарств сливались в нечитаемый набор букв.
— Так, смотрите. Вот это три раза в день перед едой. Вот это сироп, два раза в день после еды. А вот это мазь, на ночь.
Женщина благодарно кивала, записывая каждое слово в блокнот. Настя видела, как она на грани — усталая, испуганная, одна со всем этим грузом. И почему-то именно таким она могла помочь больше всего: не громкими фразами, а простым человеческим участием.
— Если что, приходите, разберёмся, — добавила она. — Не бойтесь спрашивать.
— Спасибо вам огромное. Вы даже не представляете, как вы мне помогли.
Смена должна была закончиться в четыре, но в половине пятого Настя всё ещё стояла в коридоре, объясняя пожилому мужчине, как правильно мерить давление.
— Вот так руку кладёте, спокойно сидите, не разговариваете. Понятно?
— Понятно. А если показывает высокое?
— Тогда принимаете, что доктор выписал. Одну, не больше.
Мужчина внимательно слушал, записывал в старый блокнот цифры и рекомендации.
Когда поликлиника наконец опустела, Настя присела на скамейку в коридоре и откинула голову на холодную стену. Тишина после дневного шума казалась нереальной. Где-то капал кран, поскрипывали половицы под ногами уборщицы, которая мыла полы.
— Всё ещё тут? — окликнула её Люда Ивановна, закрывая регистратуру. — Иди домой, девочка, выспись хоть раз.
— Сейчас, — Настя поднялась, чувствуя, как ломит поясницу. — Только отчёты допишу.
— Отчёты подождут.
Но Настя знала: если не допишет сейчас, завтра утром начнётся с проблем. Поэтому она вернулась в ординаторскую, включила старый компьютер и стала вносить данные.
Домой она добралась в седьмом часу вечера. Мама встретила её с упрёками.
— Где тебя носит? Я волновалась, звонила три раза, ты не брала трубку!
— Прости, мам, я на работе была. Телефон на беззвучном.
— На работе, на работе... А обо мне кто подумает? Мне плохо было, я хотела попросить воды принести!
Настя молча прошла на кухню, налила стакан воды и принесла матери. Та выпила, продолжая сетовать на невнимательность дочери, на плохое самочувствие, на соседей, на жизнь вообще.
— Мам, давай я тебе ужин приготовлю? — перебила её Настя.
— Не хочу я ничего. Ты поздно пришла, я уже сама поела.
— Ладно. Тогда я пойду приму душ.
Горячая вода смывала усталость, но не тревогу. Настя стояла под струями и думала: сколько ещё она протянет? Год? Два? Или однажды просто не встанет с кровати, потому что сил больше не останется?
Но утром она проснулась по будильнику в шесть тридцать, оделась, выпила крепкий кофе и снова пошла на работу. Потому что там, в потёртых коридорах районной поликлиники, были люди, которым она была нужна.
И, может быть, этого было мало для счастья. Но достаточно, чтобы каждое утро вставать и идти дальше.