День в городском роддоме шёл своим чередом: появлялись новые члены общества — смех, слёзы, улыбки. Конечно, у кого‑то случалось и горе, не без этого. Жизнь и смерть — вечный круговорот мироздания, где каждый миг таит в себе и надежду, и угрозу.
В обычный весенний день персоналу пришлось попотеть: сразу четверо женщин рожали первенцев. Двое легко разрешились от бремени, а вот ещё двое — нет. Время шло, акушерка металась между роженицами, и в её душе поселилась не просто тревога, а страх. Дурное предчувствие не отпускало, хотя на первый взгляд особых причин не было. Оно нарастало, как давление перед грозой, — необъяснимое, липкое, парализующее.
На город опустились сумерки, а мир пока не услышал крика новорождённых. Уставший медперсонал притупил бдительность: кто‑то заваривал кофе , кто‑то перелистывал журналы в ожидании затишья. И вот, ближе к полуночи, обе женщины разродились. Один младенец закричал здоровым, требовательным криком, а второй тихо скулил — едва слышно, монотонно, будто оплакивал что‑то.
Акушерка мельком осмотрела обоих: на вид всё в порядке. Но когда она взяла на руки второго ребёнка, тот вдруг открыл глаза и посмотрел прямо на неё. То, что увидела в глазах младенца женщина, она даже не успела осознать — зрачки ребёнка были чёрными, бездонными, словно две дыры в иной мир. В них не было ни младенческой невинности, ни проблеска жизни — только абсолютная, ледяная пустота.
Внезапно мир содрогнулся. Послышался хлопок, гул, скрежет рвущегося металла. Стены затряслись, лампы мигали, осыпая осколки стекла. Мир разлетелся на миллион осколков. Акушерка инстинктивно прижала ребёнка к себе, закрывая от обломков стены, которые рушились вокруг, как декорации в кошмарном сне.
Пыль, грязь, ужас — родильное отделение стало руинами. Над ними повисла жуткая тишина, которую вдруг прорезал детский крик. Сначала один, потом второй, послышались стоны. Значит, есть выжившие.
Службы, вызванные на помощь, работали оперативно и слаженно.
— Что произошло‑то? Ужас какой‑то! — спросил один из фельдшеров скорой, протирая запылённые очки.
— Баллоны с кислородом взорвались, — ответил санитар, помогая вытаскивать пострадавших. — Какой‑то умник оставил их на этаже, в соседнем пустом кабинете. В причинах ещё будут разбираться.
— Много погибло?
— На удивление нет, двое всего, и это при таком мощном взрыве.
— Хорошо хоть дети живы!
— И правда, акушерка ценой своей жизни спасла младенца, которому час от роду был.
— Настоящая героиня!
Они продолжили работу, но в воздухе витало что‑то ещё — не просто горе, а ощущение, будто сама катастрофа была лишь симптомом чего‑то более зловещего. Эта страшная трагедия унесла две жизни и преподала урок городу: халатность приводит к ужасу. Кроме акушерки погибла мать того ребёнка, что спасла акушерка.
Тринадцать лет спустя
— Что здесь происходит? — строго спросила Вера Васильевна, учительница биологии, вмешиваясь в драку детей за школой. Она просто шла мимо, но резкий крик и топот заставили её обернуться.
— Она! Она его убила! — выкрикнули мальчишки, указывая на девочку с испуганными глазами.
— Что вы такое говорите?! Ну‑ка быстро правду рассказывайте! — прикрикнула она на детей, стараясь скрыть дрожь в голосе.
— Вера Васильевна, мы застукали эту… когда она котёнка по голове камнем ударила, — сдавленно ответил мальчик, пряча глаза. — А потом как‑то так вышло…
— Девочек бить нельзя, ты же знаешь, — машинально проговорила учительница, поднимая глаза на девочку. — Что ты скажешь?
Девочка упорно молчала, глядя прямо в глаза учительнице, а потом вдруг улыбнулась. От этой улыбки у Веры Васильевны мурашки пробежали по спине, горячая волна страха овладела ею — улыбка была неестественно широкой, лишённой всякого детского тепла, будто кто‑то натянул маску на лицо ребёнка.
Вера Васильевна поспешила разгнать детей по домам, приказав утром явиться с родителями. Всю дорогу домой она оглядывалась — ей всё время мерещилась девочка, скользящая в тени деревьев. И только дома, заперев двери на все замки, она успокоилась. Дома её ждала дочь Катя — тихая девушка, работавшая швеёй на дому, но успевавшая и обед приготовить, и другие дела по хозяйству сделать.
— Мам, ты чего? На тебе лица нет! — испуганно проговорила Катя, забирая сумку у матери. Она быстро поставила чайник, сделала бутерброды, пока мать переодевалась.
Вера Васильевна подробно рассказала дочери о происшествии с детьми.
— Я ж у них биологию веду, знаю мальчиков — они спокойные, не проблемные.
— А девочка?
— Знаешь, дочь, бывают не просто проблемные дети, а странные и даже страшные. Не в плане внешности, а поведения и взгляда. Девочку зовут Кира. Она воспитывается в семье тётки, живут на Цветочной улице у Чёрной кручи.
— О, не самый благополучный район, — заметила Катя.
— Да, старый дом, куча детей, тётка эта, любящая за воротник заложить, но на первый взгляд всё не так уж и плохо. Еда есть, одежда тоже, в школу и детский сад ходят все.
— Так, а что с девчонкой не так? Может, у неё с головой проблемы?
— Её историю мало кто знает. Помнишь, лет тринадцать назад взрыв в роддоме случился?
— Конечно, подростком была, помню этот ужас. Вроде тогда погибло двое.
— Да, акушерка и роженица, а ребёнок остался жить благодаря погибшей женщине. Этим ребёнком и была Кира. Кто отец — неизвестно, родни, кроме тётки, не было. Тётку Ириной зовут, взяла под опеку сироту. Понятное дело, на девчонку неплохо государство платит. Кира иногда так смотрит, что мне становится страшно. Словно не человек смотрит, а зверь.
— Может, ты преувеличиваешь? Просто сирота, никому не нужная, вот она и привлекает внимание.
— Нет, дочка, тут что‑то другое. Я много детей повидала, но с этой девочкой всё не так. В её глазах та же пустота — будто за ними прячется что‑то древнее и голодное.
Они ещё долго обсуждали Киру и её судьбу. Спать легли поздно. Вере Васильевне приснился страшный сон. Он был реалистичный, жуткий — женщина чувствовала запахи гари и сырости, слышала скрежет и шёпот, будто кто‑то шептал её имя.
«Дверь с тихим скрипом отворилась. В проёме стояла Кира, прижимая к себе потрёпанного медведя. Её глаза были чёрными, как тогда, в роддоме, — без зрачков, без отражений. Она смотрела не моргая, как зверь, выслеживающий добычу. Девочка подошла к кровати учительницы и протянула руку к её груди. Вдруг Вера почувствовала сильный укол в сердце — оно словно замерло от боли, а потом, пропустив удар, забилось снова, но медленнее, тише. На глазах испуганной женщины девочка как будто прошла сквозь тело рукой, её пальцы двигались внутри, нащупывая что‑то. Лицо учительницы посерело, она захрипела, скатилась с кровати, задев настольную лампу. Лампа упала с громким стуком, разбудив дочь в соседней спальне.
— Мама? Что с тобой?! — закричала Катя, врываясь в комнату. Вера Васильевна лежала на полу без сознания».
Приехавшая скорая срочно увезла учительницу в реанимацию. Обширный инфаркт.
А на другом конце города, в большом старом неуютном доме, у окна сидела девочка, прижимавшая к себе потрёпанного медведя. Её губы шевелились, будто она что‑то шептала, а глаза на мгновение вспыхнули тем же бездонным чёрным светом.
— Урока не будет! — с восторгом кричали дети, узнав, что биология отменилась по причине болезни учительницы. Урок был последним, так что их отпустили домой.
Небольшая компашка шла в район Чёрной кручи, болтая и смеясь. Чуть поодаль, держась в стороне, шла Кира. Её тень, казалось, была длиннее, чем должна быть, и слегка подрагивала, будто жила своей жизнью.
— Эй, чучело! — крикнула девочка из параллельного класса, выхватывая пакет со сменкой из рук Киры. — Кирка‑дырка!
Остальные тоже подхватили, стали обзывать девочку, подходя ближе и оттесняя её с дороги. Но Кира не отвечала — она просто смотрела на них, и её улыбка, та самая, что пугала Веру Васильевну, медленно расползалась по лицу.
В этот момент ветер вдруг стих, птицы замолчали, а воздух стал …густым, вязким, словно пропитанным чем‑то незримым и враждебным. Дети вдруг замолчали на полуслове, почувствовав, как по затылкам пробежал ледяной сквозняк — хотя день был тёплым, без намёка на ветер.
Кира не шевелилась. Её улыбка не дрогнула, но глаза… глаза изменились. Зрачки расширились, заполнив радужку чёрной бездной, как тогда, в роддоме, десять лет назад. Она медленно подняла руку — не угрожающе, а почти ласково — и указала на девочку, которая первой выхватила пакет.
— Отдай, — произнесла она тихим, ровным голосом, который прозвучал так, будто доносился из‑под толщи воды.
Девочка по имени Света замерла. Её лицо побледнело, пальцы разжались, и пакет со сменкой упал на асфальт. Она отступила на шаг, потом ещё один, но не могла отвести взгляда от чёрных глаз Киры.
— Что… что со мной? — прошептала Света, хватаясь за горло. Её дыхание участилось, стало прерывистым, будто кто‑то сдавливал ей трахею невидимой рукой.
— Света, ты чего? — крикнул один из мальчишек, но тут же осекся, когда девочка вдруг захрипела и начала оседать на землю.
Остальные дети отпрянули, в панике оглядываясь по сторонам. Кто‑то вскрикнул, кто‑то бросился бежать, но ноги будто налились свинцом, а асфальт под подошвами стал липким, будто смола.
Кира сделала шаг вперёд. Её тень, растянувшаяся на асфальте, вдруг вздрогнула и начала расти — не в длину, а в ширину, расползаясь, как чернильное пятно. Она накрыла Свету, обвила её фигуру, и девочка на мгновение исчезла в этой тьме, а когда тень отступила, Света уже лежала на земле, тяжело дыша, с расширенными от ужаса глазами.
— Вставай, — приказала Кира, и голос её прозвучал уже не под водой, а где‑то внутри их голов. — Вставай и извинись.
Света, словно марионетка, поднялась на дрожащих ногах. Её губы зашевелились:
— Извини… прости, Кира… я не хотела…
Остальные дети стояли, парализованные страхом. Никто не смел пошевелиться, никто не мог закричать. Только один мальчик, самый смелый или самый отчаянный, сорвался с места и побежал прочь. Но не успел он сделать и десяти шагов, как его тень на асфальте резко вытянулась, метнулась вперёд и обвила лодыжку. Он упал, вскрикнул и попытался отползти, но тень уже тянула его обратно, медленно, неумолимо, как хищник, играющий с добычей.
Кира повернулась к нему, и её улыбка стала шире.
— Ты куда? — спросила она, и в этом простом вопросе прозвучало столько холода, что у детей волосы встали дыбом. — Мы же только начали играть.
В этот момент из‑за угла дома показалась пожилая женщина — соседка, возвращавшаяся из магазина. Она остановилась, увидев странную сцену: группу детей, застывших в ужасе, девочку в центре, улыбающуюся слишком широко, и мальчика, которого, казалось, тащит по земле собственная тень.
— Эй! Что тут происходит?! — крикнула она, бросаясь вперёд.
Кира медленно повернула голову. Её глаза на мгновение сверкнули тем же бездонным чёрным светом, что и во сне Веры Васильевны. Женщина замерла на полушаге, схватилась за грудь и побледнела.
— Не надо вмешиваться, — тихо сказала Кира. — Это не ваше дело.
Женщина отступила, дрожащими руками прижимая к себе сумку. Её взгляд остекленел, как будто она увидела что‑то, чего не могла осознать.
— Идите домой, — обратилась Кира к детям, и в её голосе зазвучали металлические нотки, от которых у всех мороз пробежал по коже. — И забудьте. Забудьте всё, что видели.
Дети, как сомнамбулы, развернулись и побрели прочь, опустив головы, волоча ноги. Только Света и мальчик, которого тянула тень, ещё несколько секунд стояли, покачиваясь, а потом тоже поплелись следом, словно марионетки с перерезанными ниточками.
Кира осталась одна. Она подняла с земли пакет со сменкой, аккуратно отряхнула его и пошла дальше, насвистывая какую‑то незамысловатую мелодию. Её тень снова стала обычной — длинной и тонкой, послушно скользящей по асфальту.
Но где‑то глубоко внутри, за чёрными зрачками, что‑то проснулось, улыбнулось и приготовилось ждать следующего раза.
А в больнице, в палате реанимации, Вера Васильевна вдруг открыла глаза. Её зрачки на мгновение вспыхнули той же бездонной чернотой, а губы прошептали одно слово:
— Кира…
Катя возвращалась из больницы от матери, погружённая в тяжёлые мысли. Вера Васильевна по‑прежнему находилась в реанимации, врачи не давали оптимистичных прогнозов. Но теперь у Кати появилась другая причина для тревоги — то, что она увидела сегодня.
Она стала невольной свидетельницей ситуации между Кирой и ребятами. Если бы она сама не видела, то вполне могла и не поверить. Мама была права: с Кирой что‑то не так. В движениях девочки, в её улыбке, в том, как она смотрела на других, было что‑то противоестественное. И тень… Катя содрогнулась, вспомнив, как тень Киры двигалась сама по себе, будто жила отдельной жизнью.
В глубине души ей было жаль ребёнка. Возможно, Кира сама не виновата в том, что с ней происходит. Девушка решила узнать больше о девочке и её семье.
Узнать адрес Киры было просто — школьный секретарь без лишних вопросов дала нужную информацию. Уже на следующий день Катя отправилась в гости к тётке девочки.
Район Чёрной кручи встретил её гнетущей тишиной. Старые дома с покосившимися заборами, заросшие дворы, разбитые тротуары. Казалось, время здесь остановилось лет двадцать назад и с тех пор не двигалось с места.
Детей дома не было — все в школе, а Ирина нигде давно не работала. Девушка постучала в калитку, и тут же во дворе раздался грозный лай огромного пса, которого Катя не видела за кустами.
Хозяйка выплыла из дома — полная женщина с опухшим лицом и красными глазами. Она с недовольным видом открыла калитку.
— Ты кто? Че надо? — грубо спросила она.
— Я из школы, — соврала Катя, стараясь говорить уверенно.
— Чего опять случилось? Ежели чево разбили, так денег у меня нет, я многодетная, да ещё и сиротку воспитываю, — Ирина попыталась выдавить слезу, но вид получился скорее жалким, чем трогательным. Она не раз прокручивала эту историю перед разными проверяющими.
— Вот о Кире и речь. Будем тут говорить? Соседям понравится, — в тон хозяйке ответила Катя, кивая на любопытные лица в окнах соседних домов.
— Да проходи уже, не маячь на улице, — буркнула Ирина, отступая в сторону.
Во дворе царил запустение: ржавая детская коляска, опрокинутое ведро, кучи каких‑то тряпок. Пёс, огромный чёрный дог, глухо зарычал, но не двинулся с места.
В доме пахло отвратительно: прогорклым маслом, мышами и подгоревшей кашей. Но беспорядка не было, особенно если учесть количество детей. На столе — немытая посуда, на диване — разбросанные вещи, но всё это выглядело как обычная бедность, а не запущенность.
Но вот как ни старалась хозяйка спрятать пустые бутылки за занавеской, предательский звон их выдал.
— Праздник был, — буркнула она вроде оправдания. — Говори уже, чего хотела.
Катя осторожно стала расспрашивать о Кире, о её привычках, поведении, друзьях. Ирина сначала отвечала односложно, рассказывала в общих чертах, старательно обходя какие‑то темы.
— Ирина, мне кажется, вы чего‑то не договариваете, — вкрадчиво начала Катя. — После меня придут другие люди. Могут Киру забрать.
— Это как так забрать? — встревожилась тётка.
— Вот так просто. Нет условий для проживания, нарушения прав ребёнка, — Катя говорила уверенно, хотя сама не знала, насколько это правда.
Ирина молчала пару минут, теребя край фартука. Её лицо исказилось, будто она боролась с собой. Наконец, она выдала:
— Да и пусть забирают, я хоть спать спокойно буду, без страха.
— Что вы имеете в виду? — насторожилась Катя.
— Девка не совсем нормальная, — понизив голос, сказала Ирина. — Она не такая, как другие дети. Я её, откровенно говоря, боюсь. С детства такая. Злобная девка, всё исподтишка делает. Вот, смотри, — она задрала длинный рукав кофты, под которым на руке, через всё предплечье, шёл грубый шрам, похожий на ожог. — Когда ей было шесть, в очередном приступе напала на меня. Цапнула, будто зверь. Я потому и пью, что так хоть страх притупляется.
— Может, Киру к доктору нужно? — предложила Катя.
— Её к батюшке нужно, — отрезала Ирина. — Сестра моя дура, родила от женатого, а у того супруга была дочь местной ведьмы. Короче, чтобы тебе стало понятно: мать Киры связалась с Виталиком, он женат на Лильке был. Лилька, когда узнала об связи мужика на стороне, устроила скандал, сестре моей морду набила. Месяц тишина стояла, а потом выяснилось про беременность. Тут и Виталик решил отцом стать — с Лилькой детей не было. Вот тогда Лилька снова к нам пришла, где‑то за месяц до родов дело было. Она прокляла мою сестру и ещё нерождённого ребёнка. Я её вытолкала, конечно, взашей. Только вон что случилось. Уж сколько раз я порывалась сдать девку в детский дом, но всё время мне что‑то мешало. То денег не хватало на дорогу, то автобус ломался, то ещё какая напасть. Словно кто‑то не пускал. Одним словом – проклятая.
— А при чём тут ведьма? — нахмурилась Катя.
— Так мать Лильки — бабка Клава — ведьмой была, порчу навела. Вот и погибла сестра при родах, а проклятие на ребёнка перешло. Потому Кира такая. В ней что‑то живёт, что‑то тёмное. Она иногда говорит не своим голосом, смотрит так, что мороз по коже. И тени… — Ирина вдруг замолчала, испуганно оглянувшись на окно. — Ты лучше уходи. Не связывайся с этим.
Катя вскоре ушла, пообещав подумать над ситуацией и найти «правильного врача». Но в душе она понимала: здесь не поможет обычный психиатр.
Продолжение выйдет сегодня в 19-00