— Здравствуй, Аниточка. Вот мы и приехали, — воскликнула свекровь, когда невестка открыла дверь. — Знаю, не ждала. Мы сюрпризом.
Она шагнула в прихожую и принялась снимать свои старомодные сапоги.
— Даже не разувайтесь, я вас в дом пускать не собираюсь, — спокойно сказала Анита, преградив путь в прихожую своей широкой, закаленной в очередях за сезонной распродажей грудью.
— Толик, ты слышишь? — Карина Михайловна застыла на пороге, прижимая к пальто сумку из кожзама, в которой угадывались очертания чего-то тяжелого и угловатого. — Нас гонят. Мать, которая везла через весь город рассаду элитных кабачков и банку маринованных патиссонов, выставляют на мороз. В марте!
— Мам, ну какой мороз, плюс пять на улице, — буркнул Толя, боком пытаясь просочиться мимо жены в родную гавань. — Анита, ну чего ты начинаешь? Люди с сумками, устали.
Анита поправила кухонное полотенце, перекинутое через плечо как маршальская лента. Внутри неё зрел философский штиль, какой бывает у человека, который только что отмыл до блеска кафель на полу в ванной и точно знает, что через пять минут на этом кафеле появятся следы от грязных ботинок сорок третьего размера.
— Устали — пусть отдохнут на лавочке. У нас в квартире дезинфекция, карантин и переучет ценностей. К тому же, Карина Михайловна, вы в прошлый раз обещали, что ноги вашей здесь не будет, пока я не научусь заправлять постель по уставу Павловского полка. Я еще не научилась, тренируюсь на кошкиной лежанке.
Сквозь щель в дверях высунулась заспанная физиономия Славы. Сын в свои пятнадцать лет напоминал вопросительный знак, который слишком долго кормили пельменями.
— Ма, а че за кипиш? Бабушка привезла те штуки из теста, которые в зубах вязнут?
— Бабушка привезла нам культурный шок и три килограмма невостребованных советов, — отрезала Анита. — Слава, иди лучше умывайся.
В глубине квартиры послышался топот — это Оля, семнадцатилетняя надежда семьи и будущий дизайнер всего на свете, неслась к выходу, на ходу пытаясь попасть ногой в кроссовок.
— Ба! Привет! А у тебя есть пятьсот рублей? Мне на маркеры не хватает, там такая палитра, просто отвал башки!
Карина Михайловна мгновенно ожила, почуяв слабое звено в обороне. Она отодвинула Аниту локтем, используя сумку как таран.
— Вот, посмотрите на эту мать! Ребенок голодает, на краски денег нет, а она на пороге как таможенник стоит. Проходи, Толик, заноси банку.
Анита вздохнула. Крепость пала. В прихожую ввалилось облако из запаха нафталина, дешевого освежителя «Морской бриз» и того специфического аромата, который источает человек, уверенный в своей святости. Спустя минуту на кухне уже вовсю гремела посуда. Карина Михайловна, не снимая берета, инспектировала холодильник.
— Анита, я не поняла, а почему у тебя в кастрюле макароны вчерашние? — донесся её голос, полный праведного негодования. — Муж работает на износ, ипотеку тащит, а ты его слипшимся тестом кормишь? Ты бы еще сухарей ему насушила.
Анита прислонилась к дверному косяку, наблюдая, как Толя преданно поедает те самые макароны прямо из кастрюли, лишь бы не ввязываться в дискуссию. Середина марта — время тяжелое. Витаминов нет, солнца нет, зато есть свекровь, которая всегда в зените.
— Ипотеку, Карина Михайловна, мы тащим вместе, — напомнила Анита, методично вытирая со стола капли воды. — Моя зарплата в этом месяце пошла на зимние сапоги Оле и куртку Славе. А Толина — на запчасти для его «ласточки», которая стоит во дворе как памятник неоправданным надеждам.
— Машина — это святое, — подал голос Толя с набитым ртом. — Мужчине нужно движение.
— Движение у тебя только одно: от дивана к холодильнику, — отбрила Анита. — Ты лучше скажи, когда ты кран на кухне починишь? Он капает так, будто отсчитывает секунды до моего нервного срыва.
— Ой, начинается, — Карина Михайловна всплеснула руками. — Кран — это мелочи. Вот у соседки моей, Люси, зять вообще ушел в монастырь. А Толик — золото. Сидит, ест, не мешает. Ты, Анита, слишком многого хочешь от жизни. Чтобы и деньги были, и кран не тек, и свекровь по праздникам.
Анита посмотрела на свои руки. На пальце тускло поблескивало обручальное кольцо, которое уже давно врезалось в кожу. Она вспомнила, как десять лет назад они покупали эту квартиру. Радости было — полные штаны, хотя штаны тогда были одни на двоих. А теперь? Стены те же, обои слегка отошли в углах, а в воздухе витает вечный запах невымытой сковородки и взаимных претензий.
— Я хочу тишины, — сказала Анита негромко. — И чтобы в моем доме не проводили обыск без санкции прокурора.
— Мама просто зашла проведать внуков! — Толя наконец отставил кастрюлю. — Чего ты сразу в позу встаешь? Она вон, патиссоны привезла. Знаешь, сколько они в магазине стоят?
— Знаю. Ноль рублей. Потому что их никто, кроме твоей мамы, не покупает и не маринует в уксусе так, что эмаль на зубах трещит, — Анита взяла банку и поставила её на самую верхнюю полку, к остальным артефактам прошлых визитов.
Вечер катился по привычной колее. Слава пытался выпросить у отца новый телефон, мотивируя это тем, что старый «стыдно достать даже в туалете». Оля ныла про курсы рисования, которые стоят как подержанный истребитель. Карина Михайловна давала ценные указания, как правильно мыть пол — «восьмеркой, деточка, только восьмеркой, так энергия дома сохраняется».
— Толя, а ты слышал, что у Смирновых сын в столицу переехал? — Карина Михайловна пристроилась на табуретке, вытеснив оттуда Славу. — Квартиру купил. Семь комнат! Жена у него — модель. А ты всё в этом панельном склепе ютишься.
— Мам, у нас три комнаты. Вполне нормально, — вяло огрызнулся Толя, листая ленту новостей.
— Три комнаты на пятерых, если считать меня! — торжественно провозгласила свекровь. — А я, между прочим, решила у вас на недельку остаться. У меня в квартире ремонт затеяли, трубы менять будут. Не могу же я дышать пылью в моем-то возрасте? У меня, Анита, сердце. Оно как птица в клетке — бьется неровно.
Анита замерла с тряпкой в руках. Это был ход конем. Наполеон под Аустерлицем действовал менее решительно.
— На недельку? — переспросила она. — Карина Михайловна, у нас Слава спит на диване в гостиной, а Оля — за ширмой. Куда мы вас положим? В шкаф? Или к Толе под бочок, а я на коврике в прихожей устроюсь?
— Зачем такие крайности? — обиделась свекровь. — Слава может пожить на раскладушке у Оли. Молодые, потеснятся. А я лягу в его комнате. Там телевизор лучше ловит «Поле чудес».
Анита посмотрела на мужа. Тот старательно изучал трещину на потолке.
— Толя, скажи свое веское слово, — попросила Анита. — Ты же понимаешь, что «неделька» у твоей мамы плавно перетекает в «пока не полетят первые белые мухи»?
— Ну, Ань… — Толя жалобно шмыгнул носом. — Ну маме правда трубы менять будут. Куда ей? В гостиницу? Ты знаешь, какие там цены? Это же грабеж средь голого леса. Давай потерпим. Мы же семья.
— Семья — это когда все гребут в одну сторону, — заметила Анита. — А у нас получается, что я гребу, дети сушат весла, а вы с мамой сидите на корме и критикуете мой стиль гребли.
Следующие три дня превратились в затяжную позиционную войну. Карина Михайловна установила свои порядки. В семь утра она уже громко гремела чайником, распевая романсы про «очи черные». В восемь — критиковала завтрак Аниты, называя кашу «размазней для немощных». К полудню она успевала переложить вещи в шкафах так, что Слава не мог найти свои носки, а Оля — учебник по истории.
— Анита, а почему у тебя в шкафу лифчики лежат рядом с полотенцами? — вопрошала свекровь, вываливая содержимое комода на кровать. — Это же негигиенично! Надо, чтобы каждый предмет знал свое место.
— Мои лифчики, Карина Михайловна, знают свое место гораздо лучше, чем некоторые гости в этой квартире, — процедила Анита, пытаясь не сорваться на крик.
Финансовый вопрос встал ребром на четвертый день.
— Анита, дай две тысячи, — буднично сказал Толя вечером. — Мама хочет купить какую-то чудо-швабру с парогенератором. Говорит, твоя половая тряпка — это рассадник микробов.
— Две тысячи? — Анита отложила книгу. — Толя, у нас осталось пять тысяч до зарплаты. Это на еду для четверых взрослых и одного растущего организма. Швабра в этот список не входит.
— Но мама расстроится! У неё давление!
— А у меня депрессия, — парировала жена. — Но на неё почему-то никто скидываться не спешит.
В пятницу ситуация достигла апогея. Вернувшись с работы, Анита обнаружила, что её любимый фикус, который она выхаживала пять лет, переехал на балкон. А на его месте красовалась та самая банка с патиссонами, торжественно водруженная на вязаную салфеточку.
— Ему там света больше, — пояснила свекровь, не отрываясь от сериала. — А патиссоны — это красиво. Глаз радуется. Кстати, Анита, я тут подумала… А зачем вам две машины? Толя говорит, ты свою редко берешь. Продали бы, долги раздали, глядишь, и мне бы на путевку в санаторий хватило. Ноги-то крутит.
Толя, сидевший рядом, активно закивал.
— И правда, Ань. Ты всё равно на метро быстрее добираешься. А машина стоит, ржавеет. И страховка на носу.
Анита молча прошла на кухню. Она открыла холодильник. Там было пусто — Карина Михайловна днем «угостила» соседку пирожками, которые Анита напекла впрок. На столе лежала квитанция за свет с внушительной суммой — свекровь не выключала телевизор даже ночью, утверждая, что под него «сны слаще».
В этот момент в прихожую ввалились Слава и Оля.
— Мам, дай денег на пиццу, — заныл Слава. — Бабушка весь суп скормила какому-то коту у подъезда. Сказала, что детям такое вредно, там зажарка неправильная.
— Денег нет, — спокойно ответила Анита. — И супа нет. И фикуса нет.
Она облокотилась о подоконник, глядя на тающий мартовский снег. Грязные ручьи бежали по асфальту, унося в канализацию остатки зимнего терпения. В голове у Аниты вдруг что-то щелкнуло. Ясность пришла такая, будто она протерла очки, которые не мыла с прошлого года.
Она вышла в комнату, где Толя и его мать обсуждали преимущества отдыха в Кисловодске за чужой счет.
— Толя, — позвала Анита. — Идите сюда. Все. Слава, Оля, и вы тоже.
Семья нехотя собралась на кухне. Карина Михайловна всё еще сжимала в руке пульт как скипетр.
— Значит так, — Анита обвела всех взглядом. — Ремонт у мамы закончится завтра. Я сама звонила её соседу. Трубы поменяли за один день.
Карина Михайловна поперхнулась воздухом.
— Как… за день? Сосед — лжец! Там технологический процесс!
— Технологический процесс сейчас начнется здесь, — Анита выудила из кармана телефон. — Я взяла отпуск на неделю. За свой счет. Денег, как я уже сказала, нет. Поэтому мы переходим на режим жесткой экономии и духовного роста.
— Это как? — осторожно спросил Толя.
— А вот так.
Анита медленно подошла к шкафу, достала оттуда свою сумку и начала методично складывать в неё документы, зарядку для телефона и — зачем-то — банку тех самых патиссонов.
— Анита, ты куда? — Карина Михайловна прищурилась. — Ужинать пора. Я там макароны видела…
— Кушайте, мама, не обляпайтесь. Макароны в кастрюле, кран в раковине, счета на столе.
Анита подошла к двери, обула свои удобные ботинки и посмотрела на ошарашенное семейство. На её губах заиграла странная, почти пугающая улыбка, какую можно увидеть у кассира, который за пять минут до обеда закрывает кассу прямо перед носом у очереди.
— Толя, ключ я забираю. Второй у тебя. Оля, Слава — слушайтесь бабушку, она знает, как мыть пол восьмеркой. А я поехала осуществлять мечту Карины Михайловны о санатории.
— В смысле? — Толя вскочил с места. — На какие шиши? У нас же пять тысяч!
Анита подмигнула детям, которые стояли с открытыми ртами, и прижала палец к губам. Она знала то, чего муж и представить не мог. У неё был свой «золотой запас», отложенный на черный день. И этот день, судя по запаху маринованных патиссонов, наступил. Но главным сюрпризом был не заначка, а тот звонок, который она сделала пять минут назад.
***
Как вы думаете, куда на самом деле отправилась Анита и кто должен вот-вот позвонить в дверь, чтобы окончательно «сделать вечер» Карине Михайловне и Толе?
История получилась длинной, поэтому развязку я вынесла в отдельную публикацию. Узнать, чем закончилась эта битва, можно во второй части: ЧАСТЬ 2 ➜