Когда я вспоминаю годы учёбы в университете, перед глазами всегда встаёт одно и то же: зелёные сумерки дачного посёлка, запах сирени и негромкий, чуть хрипловатый голос Степана Игоревича, разбирающего со студентами очередную каверзную статью кодекса.
Профессор Степан Игоревич читал у нас гражданское право. Высокий, суховатый, с вечно взлохмаченной седой шевелюрой и пронзительными глазами за старомодными очками. В аудитории его побаивались: спросить мог жёстко, логику требовал безупречную. Но мы, его любимчики, знали и другого профессора. Того, который по субботам открывал двери своей старой дачи в Сосновке для всех, кому было интересно право "не для галочки, а для жизни".
Дача у Степана Игоревича была чудесная. Довоенной ещё постройки, с высокими потолками, скрипучими половицами и огромной террасой, увитой диким виноградом. Вдоль забора росли старые яблони, а в глубине сада стоял покосившийся сарайчик, где профессор хранил грабли и свои знаменитые лекции в картонных папках. Мы обожали это место. Здесь, за чаем с мятой, мы впервые узнали, что право — это не просто сухие формулировки, а живая материя, которая может защитить, наказать или спасти.
Степан Игоревич жил на даче с весны до поздней осени. В городе у него была квартира, но, как он сам говорил, «в камне сердце черствеет, а в дереве — оттаивает». И сердцу его было от чего черстветь. Мы знали, что он давно один, семья не сложилась, взрослые дети живут далеко и навещают редко.
А два года назад в его жизни появились ОНИ.
Мы тогда всей компанией приехали на субботний семинар и застали профессора в полной растерянности. На крыльце, на старом ватнике, лежала огромная белая кошка. Королевская, с густой длинной шерстью и зеленющими глазищами. Рядом с ней копошился крошечный, тщедушный комочек — котёнок, такой же белый, похожий на одуванчик.
— Выбросили кого-то, — хмуро пояснил Степан Игоревич. — Подобрал. Не пропадать же живности. Вот только не знаю теперь, как с ними быть. Я в кошачьих делах, знаете ли, не специалист.
Мы хохотали до слёз, глядя, как профессор, привыкший оперировать терминами «субъект права» и «дееспособность», пытается понять, почему котёнок лезет в миску с молоком лапами, а кошка величественно вылизывает его, словно делает ему внушение.
— Ну чисто императрица, — выдохнула тогда моя подруга Ленка, глядя, как кошка, усевшись на стопке его рукописей, смотрит на нас свысока.
Степан Игоревич улыбнулся в усы, погладил её:
— А ведь верно. Императрица. А этот сорванец, стало быть, Малыш.
Так они и вошли в нашу жизнь. Императрица и Малыш.
Императрица действительно вела себя по-царски. Она восседала в профессорском кресле, пока он читал нам лекции на террасе, и, казалось, внимательно слушала. Иногда, когда кто-то из нас начинал спорить слишком горячо, она лениво приоткрывала один глаз, и спор как-то сам собой затухал. Малыш же был полной противоположностью: носился по участку за бабочками, падал с перил, путался у нас под ногами и вечно что-то жевал. Степан Игоревич смотрел на эти проделки с непривычной для него нежностью.
— Знаете, Юля, — сказал он мне однажды, когда мы пили чай на закате, а Малыш дремал у него на коленях, свернувшись калачиком. — Я всю жизнь посвятил праву. Думал, что главное для юриста — холодный ум и знание норм. А эти двое... Они научили меня тому, чему не учат в университетах. Тому, что защищать нужно не только закон, но и тех, кто рядом.
Я тогда не придала значения его словам. Мало ли что говорят старики.
А через месяц случилось то, что мы до сих пор вспоминаем с холодком по спине.
Была суббота, начало июня. Мы с ребятами договорились приехать к Степану Игоревичу на дачу пораньше — хотели помочь вскопать грядки под зелень (профессор, несмотря на возраст, сам возился в огороде), а потом устроить традиционный разбор полётов — обсудить новое постановление пленума. Ехали мы на старенькой Ленкиной «пятёрке», галдели, спорили о каком-то деле.
До Сосновки оставалось километра три, когда навстречу, с диким воем сирены, пронеслась пожарная машина.
— Ого, — присвистнул кто-то. — Видать, горит у кого-то.
Мы не придали значения. До поворота на улицу Профессорскую, где стояла дача Степана Игоревича, оставалось совсем чуть-чуть. И когда мы свернули, я увидела её — чёрную, маслянистую гарь, поднимающуюся в небо.
— Это у него? — выдохнула Ленка, вдавливая педаль газа в пол.
Машина ещё не успела остановиться, а мы уже вылетели из неё. Возле калитки стояла толпа соседей. Пожарные сворачивали рукава. От дачи валил густой, вонючий дым. Крыльцо и часть стены были чёрными, окна в кабинете выбиты. Но дом стоял. Отстояли.
— Степан Игоревич! — закричала я, пробиваясь сквозь людей.
И тут я увидела его.
Он сидел на лавочке у забора, накинув на плечи чей-то плед. Лицо его было в копоти, волосы растрепаны, очки криво сидели на носу. Но смотрел он не на нас. Он смотрел вниз, на свои руки.
На руках у профессора сидели Императрица и Малыш.
Кошка, когда-то белая и пушистая, сейчас была чёрной от сажи, с опалёнными усами и подпалинами на боках. Но она держала спину прямо, как и подобает императрице. Малыш, перепачканный ещё сильнее, мелко дрожал и тыкался мордочкой профессору в ладонь.
— Степан Игоревич! — Ленка подлетела к нему, готовая разрыдаться. — Что случилось? Вы как?
Профессор поднял на нас глаза. И мы увидели, что он плачет. По закопчённым щекам текли дорожки слёз, оставляя светлые полосы.
— Это она... — голос его сорвался. Он погладил Императрицу дрожащей рукой. — Она Малыша вытащила в коридор. Потом вернулась за мной. Орала, царапала одеяло, пока я не очнулся. Если бы не она...
Он замолчал, прижимаясь лицом к грязной, пропахшей дымом шерсти кошки. Императрица закрыла глаза и замурлыкала. Громко, на всю улицу. Малыш жалобно пискнул и лизнул профессорскую руку.
Мы стояли и молчали. Кто-то из девчонок всхлипнул. А я смотрела на этого старого, мудрого человека, который всю жизнь учил нас букве закона, и понимала: сегодня он преподал нам самый главный урок. Не в аудитории, не на семинаре. Здесь, на закопчённой лавочке, с обгоревшей кошкой на руках.
Он учил нас тому, что настоящая защита — это не только грамотно составленный иск. Это когда кто-то, рискуя собой, вытаскивает тебя из огня. И что настоящее право на жизнь и безопасность добывается не в судах, а здесь — в тишине старой дачи, под мерное мурлыканье той, кого ты когда-то пожалел в снегу.
Потом, когда мы уже пили чай у соседей (свою дачу Степан Игоревич будет восстанавливать всё лето, и мы, студенты, будем ему помогать), профессор сказал тихо:
— Знаете, я всю жизнь думал, что счастье — это сложная конструкция. Множество факторов, условий, доказательств. А оно, оказывается, простое. Оно сидит на руках, дымится и смотрит на тебя зелёными глазами.
Императрица, услышав своё имя, чуть повернула голову и снова уставилась на нас своим царственным взглядом. Малыш уже спал, свернувшись клубочком у профессора на коленях.
Я юрист уже двадцать лет. Через мои руки прошли сотни дел. Но до сих пор, когда мне кажется, что я всё знаю о справедливости и защите, я вспоминаю то утро, запах гари и старого профессора, который держал на руках своё счастье. Дымящееся, обгоревшее, живое. Мохнатое счастье по имени Императрица и Малыш.
ВАШ ПРОВОДНИК В ЗАЗЕРКАЛЬЕ ПРАВА,