Иерей Василий Родионов – старший преподаватель кафедры древних и новых языков Сретенской духовной академии, сотрудник Синодального отдела по делам молодежи, многодетный отец, муж, спортсмен. Сегодня говорим о том, как и почему он решил стать священником, почему выбрал Сретенку, как говорить о вере с молодежью…
– Отец Василий, с чего начался Ваш путь в Церковь и что повлияло на решение служить Богу?
– Это очень хороший, важный вопрос для каждого священника, потому что по мере того, как ты служишь, идут годы, растет стаж, и этот вопрос, который когда-то стоял перед тобой в прошлом, забывается. У меня история очень простая. Мне кажется, для любого молодого человека, помышляющего о сане, важно иметь пример перед глазами, то есть видеть настоящего пастыря. И для меня таким примером настоящего пастыря, и в первую очередь верующего священника, очень серьезно относящегося к молитве и к предстоянию у престола Божия с ощущением присутствия Самого Спасителя Господа Иисуса Христа во время богослужения, был протоиерей Александр Марченков, настоятель храма преподобного Марона Пустынника в Старых Панех.
– Вы учились в Варницкой православной гимназии. Так Вы шли к осуществлению своего желания служить Богу?
– Безусловно, потому что это первый опыт жизни вне дома. И это мужской коллектив, а значит – совершенно другая атмосфера. Это утренние и вечерние молитвы, послушания, интенсивная учеба, самоподготовка, утром – зарядка, ранние подъемы, дисциплина и все в таком духе.
– После гимназии Вы сразу поступили в Сретенку. Почему выбрали эту семинарию?
– Здесь какое-то стечение обстоятельств. Тогда в Варницкую гимназию, еще будучи архимандритом, приезжал отец Тихон (Шевкунов) с братией. Он любит обращаться со словом, наставлением, научением к подрастающему поколению. Нас собрали в актовом зале, и отец Тихон с нами разговаривал. На нас эта беседа произвела большое впечатление. После этой встречи он пригласил гимназистов поступать в Сретенскую семинарию. Беседа и его приглашение запали в душу, в итоге я и несколько моих одноклассников приняли решение поступать в Сретенку.
– Расскажите, что за годы обучения было самым трудным и самым радостным?
– Само поступление было очень радостным. Есть несколько ключевых событий в жизни человека. Я их обычно в таком порядке вспоминаю. Первое самое радостное событие в жизни – это поступление в семинарию, потому что это была детская и юношеская мечта, она исполнилась. На втором месте это брак и Венчание. На третьем месте это хиротония и на четвертом – рождение первенца. Рождение всех детей – это радость, но рождение первенца – это что-то особенное.
Во время обучения в семинарии было много радостного. Сейчас этот период вспоминается как один из самых ярких в жизни. Наш курс был самый многочисленный, его несколько раз переселяли, было много послушаний, связанных с переездом, с устройством жизни семинарии и монастыря. Конечно, были и богослужебные послушания. От всего этого остались очень радостные и хорошие воспоминания. А самое трудное – это сама интенсивность обучения, особенно на первом и втором курсах. Но трудности забываются, а радостные впечатления, радость от завершенных трудов остается в памяти. Трудности сложно вспомнить, хотя они были, а радостного, конечно, больше.
– Как Вы пришли к преподаванию в Академии?
– Это очень простая история. Дело в том, что в 2014–2015 годах на кафедре древних и новых языков, которая находится под руководством профессора Ларисы Ивановны Маршевой, многолетнего преподавателя и многолетней труженицы Сретенской духовной семинарии, преподавался предмет социолингвистического направления «Церковнославянский язык на современном приходе», и второй предмет – «Богослужебные языки в Поместных Православных Церквях». В какой-то момент, на летних каникулах, у батюшки, который преподавал эти предметы, появилось новое послушание, и он не смог больше их вести. Нужно было на короткое время найти замену. И Лариса Ивановна попросила меня. Я тогда окончил магистратуру и посчитал, что будет полезным иметь небольшой преподавательский опыт. С 1 сентября 2016 года вышел на замену. А поскольку мы знаем, что ничто так не вечно, как временное, то уже десятый год продолжается мое преподавание. Здесь не было моей инициативы, а поступившее предложение сочеталось с моим внутренним желанием.
– Что для Вас Сретенка? С чем ассоциируется?
– Сретенская академия вызывает только самые теплые чувства. Когда поступал, Сретенский монастырь воспринимался как серьезная столичная обитель, чувствовался груз ответственности при поступлении и во время обучения. Сейчас это ощущение сменилось ощущением семьи, братства. Это мужское наше сообщество. Наверное, нигде тебя так не поймут и нигде так не поддержат в определенных ситуациях, касающихся пастырских вопросов, каких-то внутренних кризисов, как в семинарии, в монастыре.
– Как получилось, что Вы, учась на бакалавриате, пошли в армию?
– Сразу уточню, что в армию не призывали, поскольку у меня была отсрочка, как и у многих студентов. Но у некоторых ребят с моего курса были романтические представления об армии. И у нас в какой-то момент появилось горячее желание послужить. Я с несколькими друзьями стал готовиться к армии. Бегали каждый день до Екатерининского парка, отжимались, подтягивались. Мы все хотели попасть на флот, но мечты не сбылись. Лично я не попал на флот из-за зрения. Не перестаю удивляться Промыслу Божиему. На корабле, куда я хотел попасть на службу, моряки срочной службы подцепили какую-то инфекцию в иностранном порту, и всех комиссовали.
– А что дала Вам армия как будущему пастырю?
– Во-первых, я никогда не скрывал, что учусь в семинарии. Это было написано в личном деле. Кстати, психолог даже не стал меня тестировать, потому что, если стоишь на вышке в карауле, а человек будет идти даже тогда, когда ему прикажут остановиться, нужно будет ему стрелять по ногам. А если человека травмируешь, кровь прольешь, ты не сможешь рукополагаться. Психолог это знал. Знали и ребята, с которыми я служил, где я учусь. Много вопросов задавали, я старался отвечать полно. Помню, лейтенант, командир моего взвода, все время подтрунивал надо мной и говорил обо мне: «Святоша, святоша». Спрашивал, буду ли я монахом. Отвечал, что нет. А для человека светского часто монашество и священническое служение – это одно и то же. Я объяснил ему, что это разные вещи. И тут разговор в принципе зашел про монашество. И он говорит: «А есть какая-то ценность этой жизни в монастыре?» Я, как мог, рассказал, какой мне представлялась ценность монашества как образа жизни. И удивительно, что я смог этому лейтенанту передать эти чувства, ощущение. И он уже не шутил, не подтрунивал, а согласился, что это имеет право на существование.
– Какие аспекты Вам кажутся самыми важными в пастырском душепопечении? Какими качествами должен обладать пастырь?
– Пастырь, во-первых, должен быть верующим. Вроде бы это очевидно. Но я здесь, наверное, имею в виду то, что мы все верующие, но ощущение и уверенность в том, что мы живем в присутствии Божием и что Господь – и в нашей жизни, и в жизни Церкви, и в алтаре, конечно, забывается. Мы к этому привыкаем, особенно священнослужители. А вот здесь нужно себя все время возвращать в ощущение того, что мы – в присутствии Божием и что мы все время соприкасаемся с тайной Царствия Божия. И когда мы живем так, то мы как пастыри начинаем по-другому относиться и к пастве, и к алтарю, и к богослужению, и к каким-либо другим послушаниям, к другой деятельности. Появляется некоторое ощущение того, что нам есть, что хранить, нам есть, что блюсти. И тогда возникает более ответственное отношение к себе, к пастве, к нашему служению.
Нужно себя все время возвращать в ощущение того, что мы – в присутствии Божием и что мы все время соприкасаемся с тайной Царствия Божия
Во-вторых, при всей ответственности и некоторой строгости должна быть доброта к домашним, к ближним и… к себе самому. Она выражается в том, чтобы заботиться о себе, своем здоровье, своем питании, своем сне, своем режиме.
– У Вас шестеро детей. Как Вам удается сочетать пастырское служение, преподавание, занятость в Синодальном отделе и семейную жизнь? Как у Вас хватает внимания и сил на всех?
– Это самый сложный вопрос – семья. Нет точного ответа, как быть многодетными в современном мире, что такое многодетный священник. Мы идем путем проб и ошибок: что-то получается, что-то – нет. Из опыта своей семьи могу сказать, что все педагогические ошибки, какие можно было допустить с первыми двумя детьми, я в полном объеме допустил. Они такие экспериментальные дети, которые претерпели на себе всё, что можно было претерпеть. Интенсивное родительство, очень активное, агрессивное, строгое воспитание – всё это они пережили. А младшие дети – ты их уже просто любишь, тебе просто нравится с ними проводить время.
– Как Вы проводите время с семьей, когда не в храме, не в Академии?
– Отпуск всех объединяет, и мы куда-то едем на машине, путешествуем. Дети у меня все разного возраста. Я утром служу, а потом – работа. Вечером прихожу, занимаюсь кем-то из младших детей, одного из бассейна забираю, кого-то в музыкальную школу везу, кого-то – на английский. Трудно собраться в обычный день вечером за ужином, поэтому если и получается всем вместе пообщаться, то в основном в выходные, когда никто никуда не спешит.
– Батюшка, Вы работаете в Синодальном отделе по работе с молодежью. Как говорить с молодыми людьми о вере, чтобы быть услышанным?
– Вообще, с любым человеком можно говорить о чем-то важном и ценном только тогда, когда это для тебя реальная важность и ценность. Наши слова успешны только тогда, когда мы из глубины сердца и с предельной искренностью свидетельствуем о том, что для нас ценно, что мы сами переживаем, что для нас близко и важно. Все остальное – формальные разговоры. Если есть какая-то фальшь или некая пропаганда, оно никогда не будет услышано. И как только это начинает звучать, человек закрывается. Он будет соглашаться, но вряд ли это его как-то будет впечатлять.
– Мне кажется, что молодежь сейчас активно интересуется православием. Вы согласны?
– Здесь есть несколько аспектов. Во-первых, конечно, само время, сама наша эпоха сделала православие и вообще церковность и религиозность более модной, так скажем. Молодые люди, кому сейчас 27, ближе к 30, появляются в храме благодаря тому, что у них был какой-то опыт соприкосновения с Церковью через старших родственников. Возможно, ходили за крещенской водой, ходили освящать куличи. В детстве, может быть, это было неосознанно, или даже они сопротивлялись походам в храм, но прошло время, эти дети выросли и столкнулись с какими-то серьезными проблемами, связанными со здоровьем, со взаимоотношениями, с имущественными вопросами. И не все из этих вопросов они смогли решить своими силами. И тогда они приходят в храм, к Тому, у Кого можно просить помощи.
– Как помочь этим молодым людям остаться в храме? Что нужно делать пастырю?
– Здесь все очень индивидуально. Нужно, конечно, уловить, что нужно молодому человеку, какой запрос? Некоторым нужно просто общение, внимание от священника. Некоторые принципиально нуждаются в комьюнити, в сообществе, чтобы быть в своей атмосфере. Это важно, потому что люди потом и в брак могут вступить, найдя себе кого-то из своего христианского сообщества. И здесь есть две очень важные вещи: у молодежи должно быть какое-то свое место на приходе, какая-то их локация. По возможности необходимо его сделать доступным практически ежедневно, может быть, не круглосуточно, но хотя бы в бóльшую часть времени в течение дня. И важно, чтобы оно не было поделено с воскресной школой или старшими прихожанами. Я сам вырос в таком молодежном пространстве, и оно для нас многое значило. Мы его созидали, убирали, любили это место при храме, и мы за него отвечали. Потому что когда это не твое, то ты отвечать не будешь, а когда ты ощущаешь это как свое, ты будешь его беречь и любить, заботиться.
Итак, первая вещь – это молодежное пространство. Вторая вещь – это наполнение этого пространства. Здесь я всегда вспоминаю отца Иринея (Пиковского). Он, будучи опытным человеком в работе с молодежью, считает, что у любого человека, особенно молодого, существуют три запроса. Первый запрос – это построение взаимоотношений дружеских и рабочих. Выше уровень – это отношения с тем, кто потом будет твоей семьей – с будущим мужем, женой, с детьми в будущем. Но высшее отношение, конечно, это отношение с Богом. Для каждого человека религиозный запрос существует. Может быть, он не в полной мере может его выразить. Сколько молодежи сейчас у нас тусуется рядом с книжными полками, где эзотерическая литература продается? Есть глубинный запрос на религиозность, на ответы на экзистенциальные вопросы. Пастырю нужно с людьми отношения построить. И, наконец, третий запрос – это творческий запрос, то есть какая-то любая деятельность, связанная с проявлением человеческого творчества. Это может быть и пение, и игра на музыкальных инструментах, и художество какое-либо. Так же творчеством может быть создание Интернет-контента, театральные постановки, написание текстов, чтение само по себе, киноклуб. Это всё творческие запросы, которыми созидается и наполняется молодежное пространство.
– Поговорим о Вашем увлечении легкой атлетикой. Как в Вашей жизни появился бег?
– Всегда любил спорт. В детстве занимался лыжными гонками. А бег был всегда. Сейчас я стараюсь хотя бы 4–5 раз в неделю выходить на тренировку. Может сразу возникнуть вопрос: а где брать на это время, потому что у всех плотный график, у всех загрузка, у всех семьи, дети. Дело в том, что для того, чтобы провести дневную тренировку, во-первых, существует план. Он предполагает разные тренировки: где-то более интенсивные, короткие, где-то менее интенсивные, длинные по времени. Вот если у тебя есть грамотный план, то его легко встроить в свой график. Допустим, вчера у меня была 40-минутная тренировка, в то время как мой ребенок занимался английским. Я его привел на занятие, они занимаются примерно час. И пока он занимался, я успел потренироваться. Обычно ведь родители просто сидят и ждут своих детей. А мне для беговой тренировки, кроме кроссовок и соответствующей одежды, ничего не надо.
– Получается, Вы свои тренировки вплетаете в свой ритм жизни?
– Я их вплетаю, да. Конечно, иногда хочется отделить. Особенно, когда делаешь какую-то большую работу. Но это не всегда возможно, и я уже давно с этим смирился. Смирился с тем, что иногда приходится смотреть по графику и вплетать в него тренировки. От отца Павла Морозова (он из Саратовской епархии) услышал интересную вещь: если посмотреть на наш день, то выяснится, что у нас очень много времени, которое мы тратим бесполезно, например, сидим в социальных сетях. А это время хорошо бы использовать для какого-то созидания, для себя, для своих ближних. Это вопрос мотивации и желания.
– Где Вы берете мотивацию и желание? Бывает ли, что Вам лень что-то делать? Например, тренироваться?
– Бывает, но в последнее время меньше. У меня дети ходят в бассейн, и у них такой слоган классный. Я его всегда вспоминаю: «До хорошего настроения один заплыв». Как только ты проплыл одну дорожку, ты перенастроился. И у меня то же самое. Пробегаешь первые сто метров – и уже перенастроился и избавился от лени.
– Можно ли рассматривать спорт как часть духовной дисциплины?
– Я думаю, что можно. Почему в армии востребован бег? Потому что там все время суета, дела, и единственный момент, когда ты можешь быть в тишине и самим собой, – это когда ты бегаешь на зарядке или во время занятий. И по сути то же самое и в нашей жизни. Бывает единственное время, когда ты можешь побыть самим собой в тишине, – это когда ты бегаешь один. Для меня очень важны эти 20, 30, 40 минут тишины с самим собой.
– Помогает ли физическая выносливость в пастырском служении?
– Помогает, конечно, потому что нужно то до больницы дойти соборовать, то ехать кого-то причащать. Все время на ногах. Есть общественный транспорт, нужно им пользоваться, безусловно, но все равно ходить приходится много. За месяц я нахаживаю вместе с тренировками 500 километров.
– Поделитесь личным опытом, что помогает Вам сохранить внутренний мир и радость от богослужения и в служении священником?
– Я служу 3–4 раза в неделю, и поэтому любая служба в радость. Просто бывает иногда сложно утром рано встать. Опять же здесь, как в спорте. Если до хорошего настроения один заплыв, то до хорошего настроения на службе это дойти до храма, приложиться к престолу. Сказать первый возглас. И вот хор запел, и уже как-то настраиваешься на службу.
– А мирное состояние?
– В моем режиме храм – это воплощение мирного состояния, потому что здесь все тихо, спокойно и размеренно. Поэтому мне кажется, что в моей жизни храм – это скорее больше отдых, чем работа.
– Завершающий вопрос Вам как преподавателю кафедры церковнославянского языка: как объяснять смысл церковных служб современному человеку?
– Это скрупулезная и долгая работа. Ее просто нужно постоянно поддерживать. Хорошо, когда на приходах есть евангельские кружки. Как правило, такой запрос есть практически всегда. Нужно устраивать для людей беседы и лекции. Хорошо бы объяснять богослужебные тексты, делать это интересно, например, с параллельным чтением текстов Священного Писания на греческом языке, на древнегреческом языке, на латыни, на некоторых европейских языках, если пастырь ими владеет. Сейчас, как я вижу, это не проблема, потому что всегда на приходах, особенно на московских, есть классные ребята, которые как рабочий язык используют, допустим, французский язык, немецкий язык, английский язык. Можно делать их своими помощниками, как это у меня происходит. Есть несколько помощников, которых, когда мы читаем Священное Писание или разбираем богослужение, я прошу найти эти тексты на европейских языках, которыми они владеют, и мы потом сравниваем какие-то смысловые оттенки. Всегда получается богатый взгляд на текст, когда смотришь на него с разных сторон.
Беседовал диакон Сергий Архутич