Они выросли в соседних дворах маленького городка, который стоял на излучине старой реки. Городок был из тех, что называют «тьмутараканью»: один хлебный магазин, одна школа, одна разбитая дорога до райцентра и бесконечное, тягучее лето, пахнущее тиной и нагретой пылью. С холма, где заканчивались дома, открывался вид на заводь — глубокую, темную, неподвижную часть реки, которую обходили стороной даже местные мальчишки. Вода там казалась густой, как масло, а кувшинки у берега росли такими крупными и белыми, что было в них что-то неживое, погребальное. Говорили, что дно там илистое, вязкое, засосет — и не выберешься.
Алена и Павел жили в домах, разделенных покосившимся штакетником, который к тому времени, как они пошли в первый класс, уже настолько просел, что граница между дворами стерлась окончательно. Они ели зеленый крыжовник с одного куста, ловили пескарей в речке, где вода была посветлее, и вместе учились кататься на велике — Пашкином «Орленке», который он получил на день рождения. В пятом классе, когда Алена первый раз пришла в школу в форме с белым фартуком, а Пашка — в брюках клеш, он догнал ее за сараями, пахнущими креозотом и сухой травой, и поцеловал. Быстро, неловко, чмокнув куда-то в уголок губ. Она не обиделась. Только спросила: «Ты чего?» А он, красный как рак, буркнул: «Ничего. Так надо».
Это была любовь, про которую говорят — первая и единственная. Та, что врастает в сердце раньше, чем человек успевает понять, что у него вообще есть сердце.
Она училась в педагогическом в областном центре, носила длинные волосы и читала стихи, которые казались Павлу сложными и ненужными, но он слушал, потому что слушал ее голос. Он после школы сразу пошел работать на единственный в городе завод, где делали какие-то детали для сельхозтехники. Работа была пыльная, тяжелая, но своя, понятная. Он не искал другого.
— Паш, а ты хотел бы уехать? — спросила она как-то летом, лежа на прогретых досках мостков и глядя в высокое, бледное от жары небо. — Ну, совсем. В Москву, например. Или в Питер.
— Зачем? — искренне удивился он, вытирая пот со лба. — Там людей как собак нерезаных, а здесь — тихо, спокойно. Воздух вон какой. Завод рядом, речка. Красота.
Она замолчала. Ей хотелось сказать, что от этой красоты можно задохнуться. Что тишина давит на уши сильнее, чем шум большого города. Но она ничего не сказала. Она любила его. А любовь тогда казалась важнее всех городов мира.
Свадьбу сыграли, когда ей исполнилось двадцать, а ему двадцать два. Гуляли всем городком — от хлебозавода до речного вокзала, который уже лет десять как не принимал пассажирских теплоходов, но гордо именовался именно так. Алена была в белом платье, которое шила ей мамина подруга, с фатой, похожей на облако. Павел — в строгом костюме, который потом пылился в шкафу десять лет, пока его не съела моль. Они были красивой парой. Все говорили: «Созданы друг для друга». Мамы вытирали слезы умиления. Фотограф, местный пьяница дядя Коля, щелкал «Зенитом», и снимки потом вышли немного мутными, но очень живыми.
Дом им поставили родители — старый, но крепкий, из бруса, с резными наличниками и большим огородом. Тот самый, где они росли. Два дома снесли, соединили участки, и получилось родовое гнездо. Черемуху под окнами оставили. На ней каждую весну распускались белые гроздья, и запах стоял такой, что кружилась голова.
Через год родился Егорка, еще через два — Анечка. Алена сидела в декрете, потом устроилась в школу, ту самую, где училась сама. Преподавала русский и литературу. Дети ее любили, потому что она не была похожа на других учительниц: не носила строгих пиджаков, рассказывала на уроках не только по программе, и даже в маленьком городке умудрялась выглядеть стильно — то шейный платок повяжет не как все, то волосы соберет в небрежный, но красивый пучок.
Павел работал. С утра до ночи. Сначала на заводе, потом, когда завод начал потихоньку задыхаться без заказов, подрабатывал таксистом на старенькой «пятерке», потом устроился в ЖЭК сантехником. Руки у него были золотые — он мог починить все, от утюга до трактора. В доме всегда было тепло, вода текла из крана, розетки не искрили. Он красил заборы, менял замки, копал огород и ставил теплицы. Вечерами, усталый, с въевшейся в ладони машинной смазкой или землей, он садился на крыльце, закуривал и смотрел на реку.
Алена смотрела туда же, но видела другое. Она видела, как горит закат в темной воде , и думала о Ван Гоге. Она смотрела на плывущие облака и вспоминала, как в институте они ездили на каникулы в Питер, стояли на набережной, и ветер с Невы трепал ее волосы. Она доставала с антресолей старые альбомы по искусству, купленные еще на стипендию, и листала их, пока дети спали, а Павел смотрел телевизор.
— Паш, посмотри, какой цвет. Это ж небо, а будто масло.
— Ага, — отзывался он, не отрываясь от ящика. — Красиво. А когда футбол?
Она закрывала альбом. Конечно, он не виноват. Он просто другой. Он — корнями. Она — листьями, которые всегда тянет к солнцу, к ветру, туда, где простор.
Городок высасывал соки медленно, но верно. Как та заводь — не бурлит, не пенится, а тянет на дно исподтишка. Разговоры на кухне сводились к ценам на картошку и тому, что у Петровых сгорел сарай. Новости в телевизоре были про чужих, незнакомых людей. Друзья детства разъехались кто куда — кто в город на заработки, кто на Север, кто и вовсе за границу. Остались только те, кому было все равно, или те, кто, как Павел, считал, что лучше родной заводи нет ничего на свете.
Алена начала понемногу задыхаться. Сначала незаметно — просто чаще стала смотреть в окно, просто дольше задерживалась взглядом на ярких обложках глянцевых журналов, которые иногда привозила из области знакомая. Потом сильнее — она записалась в единственную в городе библиотеку и перечитала все, что там было, включая подшивки журналов десятилетней давности. Она пробовала говорить с Павлом.
— Паш, а давай съездим куда-нибудь? Ну, хоть на три дня. Детей к маме оставим. В Москву, а? Я столько не была. Я хочу в Третьяковку, в Большой...
— Лен, ты чего? — он смотрел на нее с искренним недоумением. — Куда ехать? Деньги считать? У нас теплицу надо новую ставить, старая совсем развалилась. И Егорке на секцию собирать. А Москва... ну что мы там не видели? Людей? По телевизору покажут.
— По телевизору — это не то, — тихо говорила она. — Это не живое.
— Живое — оно вот, — он обводил рукой двор, дом, реку. — Здесь жизнь. А там — суета одна.
Она замолкала. Спорить было бесполезно. Он не враг, не тиран. Он просто — тихая заводь. Теплая, родная, но стоячая. А ей хотелось моря. Шторма. Движения.
К тридцати трем годам она научилась молчать. Надевала маску хорошей жены, заботливой матери, прилежной учительницы. Улыбалась соседям, пекла пироги, поливала цветы на подоконниках, которых у нее было видимо-невидимо — герань, фиалки, бегонии. Они цвели ярко и пышно, и это было единственное пятно настоящей, живой, бунтующей красоты в ее доме. Павел иногда ворчал, что горшки мешаются, но терпел.
— Цветы — это хорошо, — говорил он. — Уютно.
Она не объясняла ему, что цветы — это ее Париж. Ее маленький, тесный, горшочный Париж.
А потом появился Он.
В городок, где за десять лет ничего не случалось, где время текло медленнее меда, приехал фотограф. Столичный. Из Москвы.
Его звали Марк. Он был высокий, чуть выше Павла, но тоньше, изящнее. Носил очки в тонкой оправе, светлые льняные брюки и рубашки с закатанными рукавами, открывающими загорелые, но не рабочие, а какие-то другие руки — с длинными пальцами, без мозолей. У него была камера — огромная, профессиональная, навороченная, и он снимал все подряд: покосившиеся заборы, старух на лавочках, голубей у магазина, и, конечно, реку. Заводь его особенно заворожила. Он мог стоять на берегу часами, ловя свет, пока солнце не уходило за горизонт.
Поселили его в единственном гостевом доме — у тети Зины, которая сдавала комнату приезжим. Марк ходил в местную столовую, пил компот из сухофруктов и улыбался всем такой открытой, столичной улыбкой, что женщины начинали прихорашиваться, а мужики хмурились.
Алена увидела его в первый же день, когда шла из школы. Он стоял на мосту — том самом деревянном мосту через речку, что вел к заводи, — и снимал закат. Солнце садилось прямо в воду, и она, черная, вспыхивала алым, как раскаленный металл. Марк обернулся на стук ее каблуков. Посмотрел. Улыбнулся.
— Здравствуйте. Вы местная?
— Местная, — ответила она, останавливаясь. Сердце почему-то стукнуло быстрее. — А вы наш знаменитый гость? Фотограф?
— Марк, — он протянул руку. Она пожала. Ладонь у него была сухая и теплая. — А вы учительница? Угадал? По взгляду.
— По взгляду? — удивилась она.
— Да. У учителей взгляд особый. Внимательный, оценивающий. Как будто вы сейчас спросите, выучил ли я урок.
Она рассмеялась — впервые за долгое время легко, почти по-девчачьи.
— Алена. Можно просто Лена. И уроки вы, судя по всему, учили хорошо. Камера серьезная.
— Работа, — пожал он плечами. — Снимаю для журналов. Путешествия, люди, заброшенные места. Ваш городок — находка. Такая фактура! Эта заводь... Вы знаете, в ней есть что-то мистическое. Как будто время здесь остановилось.
— Оно здесь и остановилось, — тихо сказала она. — Лет тридцать назад.
Он внимательно посмотрел на нее. В его взгляде мелькнуло что-то, отчего ей стало не по себе — не страшно, а трепетно, как бывает перед прыжком в воду.
— А вы? — спросил он. — Вы тоже остановились?
Она не ответила. Быстро попрощалась и пошла домой, чувствуя спиной его взгляд. Дома все было как обычно: пахло щами, Павел чинил кран на кухне, дети ссорились из-за пульта. Она вошла, разделась, молча пошла накрывать на стол. Но внутри что-то дрожало, тонко и противно, как натянутая струна.
Марк задержался на неделю. Потом еще на одну. В местной столовой ему надоело, и тетя Зина порекомендовала: «А вы сходите к Аленке-учительнице. Она вкусно готовит. И по-человечески все расскажет, не то что мы, темные». И он пришел.
Павел был на смене. Дети у бабушки. Алена возилась в саду, когда увидела его калитку. Он стоял с бутылкой вина и той самой улыбкой.
— Тетя Зина сказала, вы кормите. А я уже неделю вареную солянку из столовой видеть не могу. Не приютите странника?
Она могла отказать. Должна была. Но вместо этого улыбнулась в ответ и открыла калитку.
Вечер пролетел как один миг. Она накрыла на веранде — достала соленья, пожарила картошку с грибами, испекла шарлотку. Он пил вино, хвалил, рассказывал. Он много рассказывал: о Париже, где снимал для модного журнала неделю высокой моды, о Венеции, где вода поднимается и заливает площади, о горах Тибета, где монахи улыбаются так, будто знают главную тайну мира. Он не хвастался — он просто жил. И эта жизнь, яркая, движущаяся, пахнущая дальними странами и ветром, заполняла маленькую веранду, вытесняя запах тины и нагретой смородины.
Она слушала и чувствовала, как внутри оттаивает что-то, что она считала уже навеки замерзшим.
— А вы? — спросил он вдруг, когда стемнело и они пили уже чай. — Вы здесь всегда жили?
— Всегда.
— И не хотелось... ну, не знаю... убежать? Извините за прямоту, но вы не похожи на этот город. Вы — птица, которой подрезали крылья.
Она дернулась, как от удара.
— С чего вы взяли? У меня муж, дети, дом. Работа. Все хорошо.
— Я вижу, — мягко сказал он. — Именно это я и вижу. У вас глаза... как у человека, который смотрит из окна поезда на пролетающий мимо пейзаж. Вы там, внутри, но мечтаете оказаться снаружи.
Она промолчала. А он вдруг встал, подошел к ней и, прежде чем она успела отстраниться, легко коснулся пальцами ее виска.
— Можно я сниму вас? Просто портрет. Здесь, на веранде. Свет от лампы падает удивительно.
Она кивнула. Он щелкнул несколько раз. Потом попросил выйти в сад, к черемухе. Потом — к реке. Она шла за ним, как завороженная. Ноги сами несли ее по знакомой тропинке, но мир вокруг будто изменился: трава казалась серебряной, вода — жидким стеклом, а черная заводь вдруг перестала пугать.
— Смотрите сюда, — тихо сказал он, опуская камеру. — Не в объектив. На меня.
Она подняла глаза. Он смотрел на нее так, как не смотрел никто и никогда. Не как на жену, мать, учительницу. Как на женщину. Как на чудо.
— Алена, — сказал он. — Вы потрясающая. Вы это знаете?
Она не ответила. Губы задрожали. Она боялась, что расплачется. Или рассмеется. Или бросится к нему.
— Я уезжаю послезавтра, — добавил он тихо. — Но я бы хотел... увидеть вас еще.
— Зачем? — выдохнула она.
— Затем, что таких, как вы, не бывает в моей жизни. Затем, что вы — живая. Настоящая. А здесь, в этом болоте, вы погибнете.
Слово «болото» резануло слух. Она хотела возразить, что это не болото, что здесь ее дом, ее семья. Но слова застряли в горле. Потому что она знала: он прав.
Домой она вернулась за полночь. Павел не спал. Сидел на кухне, пил остывший чай.
— Гуляла? — спросил он глухо.
— Да. С фотографом этим разговорилась. Про Париж рассказывал, — она старалась говорить ровно, но голос дрогнул.
Павел посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. Встал, подошел, обнял. Просто, по-мужски, прижал к себе, уткнувшись носом в макушку.
— Скучал, — сказал он. — Ложись давай. Завтра рано вставать.
Она закрыла глаза. В объятиях мужа было тепло, надежно, пахло потом и машинным маслом. Домашним, привычным. Но перед глазами стоял другой — с очками в тонкой оправе, с улыбкой, от которой кружилась голова.
На следующий день она не пошла в школу — сказалась больной. Вместо этого они встретились с Марком на мосту. Было утро, солнце только поднималось, туман стлался по воде, делая заводь похожей на молочное озеро.
— Я хочу тебе кое-что предложить, — сказал он без предисловий. Перешел на «ты», и это показалось естественным. — Уезжай со мной.
Она замерла.
— Ты с ума сошел. У меня муж. Дети. Работа.
— У тебя есть ты, — перебил он. — Алена, послушай. Я не предлагаю тебе бросить семью сию секунду и бежать на край света. Хотя, если честно, я бы хотел именно этого. Я предлагаю тебе шанс. Поживи в Москве. Месяц, два. Посмотри, как это — быть собой. Я сниму квартиру, устрою все. А потом... потом решишь. Вернешься или нет.
— А дети? — голос ее сорвался на шепот.
— Дети вырастут и поймут. Им нужна счастливая мать, а не мученица, которая приносит себя в жертву.
Она смотрела на воду. В темной глади отражалось небо, и казалось, что нет никакого дна, нет тины, есть только бесконечная глубина, манящая и чистая.
— Я не знаю, — прошептала она. — Я не могу так сразу. Дай мне время до вечера.
— Хорошо, — кивнул он. — Вечером я буду здесь. В семь. Скажешь «да» — поедем завтра утром. Скажешь «нет» — я уеду один и больше никогда тебя не потревожу. Честно.
Он ушел. А она осталась стоять на мосту, между прошлым и будущим. С одной стороны — дом, сад, черемуха, Павел с его мозолистыми руками, детский смех, тихие вечера на крыльце. С другой — неизвестность, ветер, города, искусство, жизнь, которая бьет ключом. Она чувствовала, как разрывается на две части. Как будто сердце, которое всегда билось ровно, вдруг схватила судорога.
День тянулся бесконечно. Она бродила по дому, трогала вещи: Егоркину первую грамоту за рисование, Анечкину куклу с оторванной рукой, Пашкину кружку с отбитой ручкой, которую он все собирался починить и никак не мог собраться. Все было родным, теплым, но словно чужим. Как музейные экспонаты.
Павел пришел с работы раньше обычного. Усталый, серый, с темными кругами под глазами. Бросил инструменты в углу, сел за стол.
— Лен, дай поесть чего.
Она поставила перед ним тарелку борща. Он ел молча, хлебал, и она вдруг заметила, как он постарел. Как глубоко залегли морщины у рта, как поседела щетина на висках. Ему было всего тридцать пять, а выглядел он на все сорок пять. Жизнь. Тихая заводь выпивала его медленно, но верно.
— Паш, — начала она, садясь напротив. — Паш, я поговорить хочу.
Он поднял глаза. В них было что-то странное — не злость, не усталость. Страх. Он уже знал. Чуял сердцем.
— О чем? — спросил он хрипло.
Она смотрела на него и не могла произнести ни слова. Хотела сказать, что задыхается, что ей нужен воздух, что она не хочет умирать здесь заживо. Но видела только его глаза — собачьи, преданные, испуганные.
— Я... я не знаю, как дальше, Паш. Я не могу так больше. Я хочу жить. По-настоящему.
— А мы? — он кивнул на детские комнаты. — Мы не настоящие?
— Вы — моя любовь. Но я сама — исчезаю. Понимаешь? Меня нет. Есть жена Павла, мать Егора и Ани, учительница. А где Алена? Где я?
— Ты — здесь, — он встал, подошел, сжал ее плечи. — Ты всегда была здесь. Мы тебя любим. Разве этого мало?
— Мало, — вырвалось у нее. — Этого мало. Мне нужно больше. Я не хочу закончить жизнь старухой на лавочке у этой проклятой заводи.
Он отпустил ее. Отшатнулся, будто она его ударила. Молча постоял, потом повернулся и вышел. Не хлопнул дверью, не крикнул. Просто вышел в сени, сел там на табуретку и закурил, хотя никогда не курил в доме. Она слышала, как он кашляет сквозь дым.
Вечер накрыл городок синим, густым сумраком. Алена оделась, сказала, что выйдет на воздух. Павел не ответил. Он сидел на крыльце, смотрел на реку и курил одну за одной.
Она шла к мосту быстро, почти бежала. Ноги несли сами. В голове было пусто и звонко, как в натянутой струне. Она знала, что сейчас решится все. Что назад дороги не будет.
Марк стоял на мосту, облокотившись на перила. В руке у него горел огонек сигареты. При ее появлении он обернулся, и она увидела в его глазах надежду.
— Ну? — спросил он тихо.
Она подошла. Встала рядом. Посмотрела на заводь — та была черной, бездонной, страшной и прекрасной одновременно.
— Я не знаю, — выдохнула она. — Я хочу. Но я боюсь.
— Бояться — нормально, — сказал он. — Не бояться — глупо. Но выбор всегда за тобой.
— Что я там буду делать? Кем?
— Ты будешь жить. Я помогу. У меня есть знакомые в редакциях, ты умная, начитанная. Будешь писать статьи, обзоры. Или просто будешь — моей музой. Моей женщиной.
Слово «женщина» обожгло. Павел называл ее «мать», «жена», «Лен». Но никогда — «моя женщина». По крайней мере, так, как сказал это Марк — с трепетом и собственнической ноткой одновременно.
Она молчала долго. Минуту, две, пять. Потом повернулась к нему.
— Завтра. Я скажу завтра утром. Я должна... я должна объяснить ему. Детям.
Он кивнул. Не стал спорить. Только взял ее руку, поднес к губам и поцеловал — легко, едва касаясь.
— Я буду ждать. На вокзале. Утренний автобус в областной в восемь. Если придешь — поедем вместе. Нет — прощай навсегда.
Она выдернула руку и почти побежала обратно. Сердце колотилось где-то в горле. Она бежала мимо знакомых домов, мимо спящих собак, мимо палисадников с георгинами. Влетела в калитку, пробежала через двор, в сени.
Павел сидел там же, на крыльце. Но уже не курил. Просто сидел, ссутулившись, и смотрел в одну точку. Он не обернулся на ее шаги. Не спросил, где была. Она замерла за его спиной, собираясь с духом, чтобы начать этот страшный разговор.
И вдруг он начал заваливаться вперед.
Медленно, как подрубленное дерево. Сначала дернулся, схватился рукой за грудь, потом выдохнул — хрипло, сипло, страшно — и повалился с крыльца лицом вниз, в пыль, в сухую траву, в мяту, что росла у ступенек.
— Паша! — закричала она не своим голосом.
Подбежала, перевернула. Лицо у него было серое, губы синие, глаза открыты, но смотрят в никуда. Он хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, и не мог вдохнуть.
— Пашенька, родной, не надо, пожалуйста, не надо! — она трясла его за плечи, а он не отвечал, только дергался и сипел.
Соседи вызвали скорую. Приехала через сорок минут — старая, дребезжащая «буханка», фельдшер тетя Нина, которая всю жизнь проработала в этом городке и знала все болезни наперед. Она посмотрела на Павла, пощупала пульс, покачала головой.
— Обширный инфаркт, девонька. В районную больницу надо, срочно. У нас тут не вытащим.
Погрузили, повезли. Алена сидела рядом, держала его за руку, холодную, безжизненную. Она смотрела на его лицо и видела одно: она убила его. Своим выбором, своей невысказанностью, своей жаждой жизни. Она стояла на мосту и выбирала между ним и Парижем. А он в это время умирал на крыльце их дома.
В районной больнице его еле откачали. Трое суток реанимации, потом неделя в палате, потом месяц в отделении. Врачи сказали: «Чудо, что выжил. Сердце остановилось два раза. Но если бы не молодой еще организм... Молитесь».
Она молилась. Она, никогда не верившая в Бога, стояла в маленькой церквушке на окраине города и шептала: «Господи, сделай так, чтобы он жил. Я все отдам. Я все. Только пусть живет».
Марк уехал. Она не пошла на вокзал. Утром, когда автобус уходил в область, она сидела у реанимационной двери, смотрела на красную лампочку и не чувствовала ничего, кроме ледяной пустоты внутри.
Павел выжил. Но жить, как прежде, больше не мог. Инфаркт оставил его полупарализованным — левая сторона почти не слушалась, нога волочилась, рука висела плетью. Речь стала невнятной, медленной. Он с трудом жевал, с трудом ходил по дому, держась за стены.
Она забрала его домой. Оставила работу — невозможно было совмещать школу и уход за тяжелым больным. Дети помогали, но они были еще маленькие — Егорке одиннадцать, Анечке девять. Они смотрели на мать с укором, хотя никто им ничего не говорил. Они чувствовали. Видели, как отец смотрит на мать — не со злостью, не с обидой. С благодарностью. И с болью.
Первое время Павел плакал. По ночам, когда думал, что она не слышит. Он лежал, уставившись в потолок, и слезы текли по вискам в уши. Она слышала, как он шмыгает носом, и притворялась спящей. Что она могла сказать? Прости? Слово «прости» не умещалось в размер той вины, что давила ей на грудь.
Она ухаживала за ним. Мыла, кормила с ложечки, выносила судно, меняла постельное белье, делала массаж, возила на процедуры в район, доставала лекарства, договаривалась с врачами. Дом быстро пришел в запустение — Павел больше не мог чинить краны и красить заборы. Огород зарос лебедой. Теплица развалилась окончательно. Она пыталась что-то делать сама, но руки не слушались, времени не хватало, и она махнула рукой. Лишь бы он жил.
Он жил. Но жизнь эта была хуже смерти.
Прошло полгода. Потом год. Потом три.
Алена превратилась в тень. Красивые платья пылились в шкафу — она носила старые треники и застиранные халаты, потому что так было удобнее. Волосы она остригла коротко — не было времени ухаживать за длинной косой. Цветы на подоконниках засохли — она забывала их поливать.
Павел сидел в кресле у окна целыми днями. Смотрел на реку. На заводь. Она стала его миром — черная гладь, кувшинки, тишина. Он почти не разговаривал — трудно было, да и не о чем. Иногда брал в здоровую руку старый альбом с их свадебными фотографиями, листал, и на глазах выступали слезы. Она отнимала альбом, прятала подальше.
— Не надо, Паш. Не мучай себя.
Он смотрел на нее. Взгляд у него стал другим — глубоким, печальным, все понимающим. Он будто прозрел там, в реанимации, между жизнью и смертью. Он знал, что произошло в тот вечер. Не словами, не фактами — сердцем знал. Но никогда не спрашивал, не упрекал. Только смотрел. Этим взглядом.
Иногда она ловила себя на мысли, что ненавидит его. Не за то, что он болен, а за то, что он — ее приговор. Ее вечное заключение. Ее тихая заводь, из которой теперь не выплыть уже никогда. Потом ей становилось страшно от этих мыслей, она шла на кухню, пила валерьянку и смотрела в окно, на тот самый мост.
Она не знала, что стало с Марком. Может, он уже в другой стране, снимает других женщин, пьет вино и смеется. Может, вспоминает ее иногда — странную учительницу из глухого городка, которая не решилась.
А может, и нет.
Прошлой зимой она нашла в старом пальто забытый конверт. Там была фотография — та самая, которую он сделал на веранде, при свете лампы. Она молодая, красивая, с горящими глазами, с улыбкой, которую она давно забыла. На обороте подпись: «Для той, кто достоин большего».
Она долго смотрела на снимок, потом сунула обратно в конверт и спрятала на дно комода, под стопку старых простыней, откуда никогда не достанет.
Сегодня утром Павлу стало хуже. Сердце снова барахлило, он побледнел, задышал тяжело. Она вызвала скорую. Пока ждали, сидела рядом, держала за руку. Его ладонь была сухой, горячей, беспомощной.
Он вдруг заговорил. Медленно, с трудом выталкивая слова:
— Ле...на... от...пусти...
— Что? — не поняла она. — Куда отпустить?
— Се...бя. От...пусти се...бя.
Она смотрела на него и не верила. Он улыбнулся — впервые за три года — криво, одними уголками губ.
— Я... знал. Тот вечер. Ты... хотела. А я... не пустил. Сердце... не выдержало. Прости.
— Ты? — она всхлипнула. — Ты просишь прощения? Паша, это ты меня прости. Это я...
— Тсс, — он прижал палец к ее губам. Здоровой рукой. — Не надо. Я лю...блю тебя. Всегда. Иди.
— Куда идти? — горько усмехнулась она сквозь слезы. — Поздно. Все поздно.
Он закрыл глаза. Скорая забрала его в районную больницу. Снова реанимация. Снова ожидание.
Она сидит в коридоре на жестком стуле, смотрит на красную лампочку над дверью. В руке теребит край старого платка. За окном — вечер. Солнце садится. Где-то там, далеко, за поворотом реки, стоит их дом, их сад, их заводь.
Черная, тихая, неподвижная.
Она думает о том, что будет, если он не выживет на этот раз. Свобода. Та самая, о которой она мечтала. Париж. Ветер. Жизнь.
И понимает: она никуда не поедет. Даже если он умрет. Потому что та Алена, которая мечтала о Париже, умерла в тот самый вечер, на крыльце, когда он упал лицом в пыль. Осталась только сиделка. Тень. Женщина, которая навсегда останется на мосту, между прошлым и будущим, между долгом и мечтой.
Лампа над дверью все горит красным.
А за окном садится солнце в черную, неподвижную воду.
Заводь ждет. Она всегда ждет.