– Лена, ты же понимаешь, что мама хотела бы справедливости, – Виктор произнёс это так спокойно, будто обсуждал погоду.
Я стояла в нотариальной конторе на Пушкинской, зажав в руке справку о кадастровой стоимости квартиры. Два миллиона восемьсот тысяч рублей. Четыре наследника. Простая арифметика.
– Справедливости? – переспросила я.
И поняла, что сейчас случится то, чего я боялась все последние полгода. С того самого дня, когда мамы не стало.
***
Мне сорок семь лет. Я Лена Савельева, средняя из четверых детей Зинаиды Петровны Савельевой. Старшему, Виктору, пятьдесят два. Младшей, Насте, тридцать девять. А Марина – ей сорок четыре – живёт в Краснодаре уже двенадцать лет, и за всё это время приезжала домой ровно три раза. На похороны отца, на мамин юбилей и на сами похороны.
Мама заболела в две тысячи одиннадцатом. Сначала бедро. Перелом шейки, операция, штифт. Ей тогда было шестьдесят восемь. Я бросила работу бухгалтером в строительной фирме, потому что нанять сиделку стоило двадцать пять тысяч в месяц, а мама наотрез отказывалась пускать чужих.
– Лена, побудь со мной, – попросила она тогда. – Ты же одна, без мужа. Тебе проще.
Мне было тридцать два. Мне было совсем не просто. Но я осталась.
После бедра пришёл диабет. Потом давление. Потом деменция – мягкая сначала, она путала имена и забывала выключить плиту. А к две тысячи двадцатому маме нужна была помощь двадцать четыре часа в сутки. Она не могла дойти до туалета, не помнила, ела ли сегодня, и иногда звала меня Зоей – именем своей покойной сестры.
Пятнадцать лет. Я проживала их не годами, а днями. Каждый день одинаковый: подъём в шесть, таблетки, завтрак, перевязка трофической язвы на правой голени, прогулка – если позволяло давление, – обед, сон, полдник, вечерние процедуры, укладывание. И снова. И снова.
Я не ездила в отпуск ни разу за эти годы. У меня не было выходных. Когда мне нужно было к врачу, я вызывала соседку Тамару Ильиничну на два часа и бежала в поликлинику, как будто за мной гнались.
А Виктор жил в соседнем районе. Двадцать минут на автобусе. Он приезжал к маме раз в месяц – по воскресеньям, с пирожками от жены Ольги. Сидел час, пил чай, говорил с мамой о погоде и уезжал. Раз в месяц. Один час. За пятнадцать лет это сто восемьдесят визитов по шестьдесят минут. Сто восемьдесят часов. А я провела с мамой сто тридцать одну тысячу четыреста часов. Я не считала специально – само посчиталось, когда в голове зудело от несправедливости.
Настя звонила чаще. Два раза в неделю по десять минут. Она жила в Москве, работала менеджером, воспитывала двоих детей и всегда извинялась.
– Леночка, я бы помогла, но ты же понимаешь – дети, работа, Серёжа в командировке.
Я понимала. Каждый раз понимала.
Марина не звонила почти совсем. На Новый год, на день рождения мамы. Разговор длился минуты три. Голос бодрый, слова пустые.
– Как мама? Держись. Мы с Денисом думаем о вас.
Думали они. Я меняла простыни, а они думали.
***
Деньги. Вот о чём никто не хотел говорить при маме, но все думали после неё.
Квартира на Гагарина, шестьдесят три квадрата, трёхкомнатная, второй этаж, старый фонд. Кадастровая стоимость – два миллиона восемьсот. Рыночная – ближе к четырём. Я жила там с мамой все эти годы. Спала в маленькой комнате, мамина кровать стояла в большой, а третья превратилась в склад медикаментов, пелёнок и ходунков.
Плюс гараж. Небольшой, кирпичный, в кооперативе на окраине. Папа купил его в девяностых. Стоил теперь тысяч триста, может четыреста.
Плюс дачный участок с домиком в Сосновке. Шесть соток. Я ездила туда последний раз лет десять назад, когда маме ещё можно было выбираться на воздух. Потом забросила – не до того. Стоил участок примерно восемьсот тысяч.
Итого: квартира, гараж, дача. Всё оформлено на маму. Завещания не было. Я просила её написать, не раз. Она отмахивалась.
– Зачем? Вы же мои дети. Сами разберётесь.
Не разобрались.
Нотариус – Ирина Владимировна, сухая женщина с тонкими губами – объяснила всё в первый визит. Без завещания – наследство делится поровну между наследниками первой очереди. Четыре ребёнка. Четыре доли. Каждому – двадцать пять процентов.
Я сидела напротив неё и чувствовала, как деревенеют пальцы.
– А то, что я жила с мамой пятнадцать лет? Ухаживала? Бросила работу?
Ирина Владимировна посмотрела на меня поверх очков.
– Закон этого не учитывает. Вы можете договориться между собой, но юридически – доли равные.
Я вышла из нотариальной конторы и десять минут стояла у входа, не понимая, куда идти. Мимо шли люди, кто-то разговаривал по телефону, девочка лет пяти ела мороженое. А я думала об одном: я отдала маме всё. Свои тридцать два – сорок семь лет. Лучшие годы. Карьеру. Личную жизнь. Здоровье – у меня теперь болит спина так, что по утрам я разгибаюсь минут пять. И теперь мне полагается столько же, сколько Марине, которая за двенадцать лет приехала три раза.
Двадцать пять процентов. Как и всем.
***
Первый разговор с Виктором случился через неделю после визита к нотариусу. Он позвонил вечером.
– Лен, мы тут с Настей и Мариной посоветовались. Надо бы квартиру продавать.
У меня перехватило горло.
– Продавать? Я здесь живу, Витя.
– Ну так ты можешь получить свою долю и купить что-нибудь поменьше, – голос у него был рассудительный, даже ласковый. – Однушку, например. В Заречном есть неплохие варианты.
В Заречном. Сорок минут от центра. Район, где ночью лучше не выходить. За мою долю в семьсот тысяч я могла купить там комнату в коммуналке, а не однушку.
– Витя, я пятнадцать лет ухаживала за мамой.
– Я знаю, Лен. Мы все тебе благодарны. Но закон есть закон.
Благодарны. Это слово – «благодарны» – повисло в воздухе после того, как я положила трубку. Я сидела на кухне, которую перекрашивала своими руками четыре года назад, и смотрела на мамину чашку с надписью «Лучшая бабушка». Внуков мама видела раз в полгода, но чашку эту любила.
Благодарны. Вот, значит, цена пятнадцати годам.
Через три дня Виктор приехал лично. С ним пришла Ольга, его жена – полная женщина с крашеными рыжими волосами и привычкой говорить за двоих.
– Лена, ну ты же разумный человек, – Ольга села за кухонный стол, как будто он ей принадлежал. – Четыре части – это справедливо. Кровные дети. Витя столько маме помогал!
Помогал. Раз в месяц по часу. С пирожками.
Я молчала. Виктор разглядывал стену.
– Мы подумали – может, ты сама съедешь? – продолжила Ольга. – Мы бы приготовили квартиру к продаже. Витя знает хорошего риелтора.
Ладони стали мокрыми. Я сжала их под столом, чтобы никто не увидел.
– Нет, – сказала я.
Первый раз за долгое время я произнесла это слово вслух и не почувствовала вины.
– Я никуда не съеду. Это мой дом.
Ольга открыла рот, но я не дала ей говорить.
– Мой дом. Я жила тут с мамой полтора десятилетия. Мыла полы, стирала бельё, вызывала скорую по ночам. А вы – раз в месяц с пирожками. Нет.
Виктор встал.
– Лена, не надо так. Мы ведь семья.
Они ушли через пять минут. Ольга хлопнула дверью. Звук прошёл по всей квартире, и я осталась одна в тишине. Мамины тапочки всё ещё стояли у порога. Я не могла их убрать.
Руки перестали дрожать только через полчаса. Я заварила чай в мамину чашку и выпила, стоя у окна. Во дворе мальчик катался на велосипеде. Обычный вечер. А у меня внутри всё горело.
На следующий день Настя прислала сообщение в общий чат: «Виктор рассказал. Лена, давай обсудим спокойно. Никто не хочет ссоры».
Ссоры. Они не хотели ссоры. Они хотели мою квартиру.
***
Марина подключилась через видеозвонок. Я не видела её два года – она поправилась, сменила стрижку, за её спиной виднелась светлая кухня с мраморной столешницей.
– Привет, Лен! – она улыбалась, как будто мы собрались обсудить отпуск. – Ну что, давайте по-семейному, без обид?
Настя сидела в маленьком окошке справа. Виктор – внизу, в кабинете, при галстуке. Рабочий день, но для дележа наследства он нашёл время. За пятнадцать лет не нашёл времени приехать к маме на Новый год ни разу. А для наследства – пожалуйста.
– Значит, так, – Виктор взял на себя роль ведущего. – Квартира, гараж, дача. Каждому – четверть. Это закон. Лена, мы понимаем, что тебе тяжело, и хотим предложить компромисс. Ты получаешь квартиру, но выплачиваешь каждому из нас по семьсот тысяч. Остальное – делим поровну.
Семьсот тысяч. Умножить на три. Два миллиона сто тысяч рублей. У меня на счету лежало сто сорок две тысячи – всё, что осталось от маминой пенсии и моих случайных подработок.
– У меня нет таких денег, – сказала я.
– Можно взять кредит, – предложила Настя. – Или ипотеку. Сейчас дают.
Кредит. Мне, в сорок семь лет, без постоянной работы, с больной спиной и пятнадцатилетним перерывом в стаже. Банк рассмеётся мне в лицо.
Марина подняла палец.
– А вот кстати, Лен. Ты же пенсионные баллы не копила? Ты вообще на пенсию-то когда пойдёшь?
Она спросила это с искренним любопытством. Без злости. Просто – интересно ей стало, как устроена жизнь человека, который пятнадцать лет провёл у постели матери вместо офиса.
Я почувствовала, как горят щёки.
– Я ухаживала за вашей матерью. Вместо вас.
– Лена, никто тебя не заставлял, – мягко сказал Виктор. – Ты сама решила.
Я сама решила. Пять слов. И каждое – как удар ладонью по лицу.
Я сама решила бросить работу, потому что больше было некому. Виктор был «занят». Настя была «далеко». Марина была «в Краснодаре». Все были где-то. А мама была здесь, в этой квартире, одна. И кто-то должен был остаться.
– Хорошо, – сказала я и сама удивилась, как ровно звучит голос. – Значит, вы считаете, что пятнадцать лет моей жизни ничего не стоят?
Пауза. Настя отвела взгляд. Марина поправила волосы. Виктор откашлялся.
– Стоят, конечно, – сказал он. – Но юридически это не влияет на наследство. Мы можем поговорить об этом с нотариусом.
– Уже поговорили, – ответила я.
И отключилась.
Экран погас. Я сидела перед чёрным монитором, и в нём отражалось моё лицо – бледное, с тёмными кругами, с морщинами, которых не было, когда всё это началось. Мне было тридцать два, когда мама сломала бедро. Тридцать два – и вся жизнь впереди. Теперь мне сорок семь, и жизнь выглядит как длинный коридор с запертыми дверями.
Я пошла в ванную, умылась холодной водой и посмотрела на себя в зеркало. Седые пряди у висков. Глаза, которые разучились блестеть. Руки, привыкшие к чужому телу, а не к своему.
А потом я решила.
***
На следующее утро я поехала к юристу. Не к нотариусу – к адвокату по наследственным делам. Нашла в интернете, записалась, приехала.
Алексей Борисович Храмов, пятьдесят шесть лет, кабинет на третьем этаже жилого дома, кофе из турки. Выслушал внимательно.
– Значит, пятнадцать лет без выходных, без работы, без пенсионных отчислений? – он записал и поднял на меня глаза. – Елена Николаевна, у вас есть несколько вариантов. Первый – доказать, что вы фактически проживали в квартире и вели совместное хозяйство с матерью. Это даёт преимущественное право на получение квартиры в счёт доли.
– А остальным?
– Компенсация из другого имущества. Гараж, дача, денежная доплата. Но если доплачивать нечем – суд может учесть ваши обстоятельства. Пятнадцать лет ухода – это серьёзно.
– Суд?
– Если не договоритесь – да, суд. И ещё. Вы можете подать иск о возмещении расходов на содержание матери. Квитанции за коммуналку, лекарства, продукты – у вас есть?
Квитанции. Я хранила их в коробке из-под обуви на антресолях. Не все, но многие. Лет за восемь – точно.
– За восемь лет коммуналка по нашей квартире – это примерно тридцать пять тысяч в год, – я посчитала в уме. – Двести восемьдесят тысяч. Плюс лекарства – пять-семь тысяч в месяц. Это ещё порядка шестисот тысяч.
Алексей Борисович кивнул.
– Плюс ваше содержание матери. Вы отказались от работы ради ухода. Если бы наняли сиделку – двадцать пять тысяч в месяц минимум. За пятнадцать лет – четыре с половиной миллиона. Эту сумму можно заявить как расходы, которые вы фактически понесли своим трудом.
Четыре с половиной миллиона. Больше, чем стоит вся квартира.
Я вышла от адвоката с папкой документов и списком того, что нужно собрать. Впервые за полгода я чувствовала не беспомощность, а что-то похожее на злость. Не ту злость, которая разрушает, а ту, которая заставляет действовать.
На автобусной остановке пришло сообщение от Виктора: «Лена, когда обсудим? Риелтор готов приехать на оценку».
Я не ответила. Впервые в жизни не ответила брату.
***
Собрать документы оказалось труднее, чем я думала. Две недели я рылась в маминых бумагах, звонила в поликлинику, запрашивала выписки. Восстановила медкарту – пятнадцать лет наблюдения, каждый диагноз на своём месте. Собрала квитанции за коммуналку – не все, но достаточно. Нашла чеки из аптек, которые складывала в пакет на всякий случай.
Храмов всё оформил. Иск о разделе наследства с учётом преимущественного права на квартиру. Встречный иск о возмещении расходов.
– Когда подадим? – спросила я.
– Сначала надо уведомить родственников. Может, договоритесь.
Я позвонила Виктору. Объяснила.
Тишина длилась секунд пять. Потом он сказал:
– Ты нас судить собралась? Родного брата?
– Нет. Я собираюсь защитить свои права.
– Какие права, Лена? – голос повысился. – Ты пятнадцать лет жила в квартире бесплатно! Жила, ела, спала – за мамин счёт! А теперь хочешь ещё и квартиру себе забрать?
За мамин счёт. Я жила за мамин счёт. Поднимала её по ночам, мыла, кормила, считала таблетки, вызывала врачей – и я, оказывается, жила за её счёт.
Руки задрожали. Я убрала телефон от уха и несколько секунд смотрела на экран. Потом вернула.
– Виктор. Ты приезжал раз в месяц на час. За пятнадцать лет. Ты не менял ей постель ни разу. Не покупал лекарства. Не сидел рядом, когда она кричала по ночам от боли. Не вызывал скорую в три часа ночи, когда давление поднималось до двухсот. Ты приезжал с пирожками. С пирожками, Витя. И теперь хочешь четверть квартиры, в которой ни разу не переночевал?
Он молчал.
– Иск будет подан в понедельник, – сказала я и повесила трубку.
Колени тряслись. Я села на стул в прихожей – тот самый, на котором мама сидела, когда ещё могла ходить, и ждала меня с магазина. Стул скрипнул. Старый, расшатанный, но крепкий. Как я.
Вечером пришло сообщение от Насти: «Ты серьёзно? Суд? Лена, мама бы этого не хотела».
Мама бы этого не хотела. Наверное. Мама хотела бы, чтобы мы договорились. Но мама также не хотела, чтобы один ребёнок отдал ей всё, а остальные пришли только за наследством.
Я не ответила и Насте.
Марина написала через два дня. Длинное голосовое, восемь минут. Я прослушала его целиком. Суть сводилась к трём пунктам: я эгоистка, я разрушаю семью, и она, Марина, «тоже переживала за маму, просто на расстоянии».
Переживала на расстоянии. Из Краснодара. С мраморной кухней.
Я поставила телефон на зарядку и легла спать. Странное дело – впервые за полгода я уснула быстро.
***
Суд назначили на февраль. Храмов подготовился основательно. Документы, свидетельские показания – соседка Тамара Ильинична, участковый терапевт Галина Сергеевна, даже фельдшер скорой, который приезжал к нам так часто, что знал адрес наизусть.
Виктор нанял своего адвоката. Молодой парень в узком костюме. Он говорил гладко и уверенно: закон чётко определяет равные доли, эмоциональные аргументы не являются основанием для перераспределения.
Я сидела в зале и слушала, как мою жизнь раскладывают на юридические формулировки. «Истица утверждает, что осуществляла уход» – будто это спорный факт, а не пятнадцать лет без сна.
Тамара Ильинична выступила первой. Ей семьдесят три, маленькая, сухая, с палочкой. Голос у неё дрожал, но слова были точные.
– Леночка с мамой жила безвылазно. Я через стенку слышала, как она ночью встаёт. Каждую ночь. Каждую, понимаете?
Судья – женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой – записывала. Адвокат Виктора попытался уточнить: «Каждую – это субъективное ощущение или вы фиксировали?» Тамара Ильинична посмотрела на него так, что он больше не задавал вопросов свидетелям.
Галина Сергеевна подтвердила: визиты на дому каждые две недели на протяжении двенадцати лет. Всегда открывала Елена. Всегда одна. Ни разу – никого из других детей.
Потом показали квитанции. Восемь лет коммунальных платежей – все с моего счёта. Чеки из аптек. Выписки с банковской карты – покупки подгузников, антисептиков, противопролежневых матрасов.
И тогда Храмов достал козырь. Он попросил приобщить к делу расчёт стоимости услуг по уходу за лежачим больным – по среднерыночным ценам нашего города. Двадцать пять тысяч в месяц – это минимум, базовый уход. Если с ночными дежурствами, медицинскими процедурами и круглосуточным присутствием – сорок тысяч. За пятнадцать лет при ставке сорок тысяч – семь миллионов двести тысяч рублей.
В зале стало тихо.
Виктор сидел в первом ряду. Я видела его затылок – шея покраснела. Ольга рядом с ним перестала шептаться с соседкой.
– Ваша честь, – сказал Храмов, – моя доверительница не просит денег. Она просит справедливости. Квартиру, в которой она прожила пятнадцать лет, ухаживая за матерью. Гараж и дачу – разделить между остальными наследниками. Это всё.
Адвокат Виктора начал говорить про равенство наследников, про закон, про то, что уход за матерью – это моральный долг, а не основание для увеличения доли. Он говорил правильные юридические слова, и каждое из них было как наждачная бумага по открытой ране.
Судья назначила перерыв.
Я вышла в коридор. Ноги гудели. Село поднималось давление – я чувствовала это по пульсации в висках. Достала из сумки таблетку каптоприла и положила под язык. Мамина привычка – она делала так же.
Настя подошла первой.
– Лен, – она говорила тихо, почти шёпотом. – Может, договоримся? Я готова отказаться от доли в квартире. Мне хватит части дачи.
Я посмотрела на неё. Младшая сестра, с которой мы в детстве спали на одном диване, потому что квартира была тесная. Она выглядела уставшей. Мешки под глазами, тревога в лице.
– Спасибо, Настя.
– Только не говори Виктору, что я сказала, ладно? Он и так злится.
Злится. Виктор злится. Пятнадцать лет я делала его работу, а он злится на меня.
Марина на суд не приехала. Прислала нотариально заверенное заявление через своего представителя. В заявлении говорилось, что она «не возражает против законного раздела имущества в равных долях и просит учесть интересы всех наследников».
Всех наследников. Включая себя – ту, которая за двенадцать лет приехала три раза.
***
Второе заседание прошло через месяц. Судья задала вопрос Виктору напрямую.
– Вы помогали матери финансово?
Виктор выпрямился.
– Да. Мы с женой передавали деньги.
– Сколько и как часто?
Пауза.
– Ну, по праздникам. На день рождения, на Новый год. Тысяч по пять-десять.
По пять-десять тысяч дважды в год. Десять-двадцать тысяч в год. За пятнадцать лет – максимум триста тысяч. При том что только памперсы стоили четыре тысячи в месяц. Семьсот двадцать тысяч за всё время. Его праздничные подарки не покрывали даже половину расходов на подгузники.
Судья посмотрела на меня.
– Елена Николаевна, подтверждаете?
– Да, – ответила я. – Передавал. Наличными. Два раза в год. Я их тратила на лекарства в тот же день, потому что маме нужен был инсулин, а он стоит недёшево.
Виктор дёрнулся. Ольга положила ему руку на плечо.
Храмов представил ещё одно доказательство. Справку из Пенсионного фонда. Мой трудовой стаж прервался в две тысячи одиннадцатом. Пятнадцать лет без отчислений. При выходе на пенсию я получу минимальную сумму – значительно ниже средней по стране.
– Фактически, – сказал Храмов, – моя доверительница пожертвовала не только текущим доходом, но и будущей пенсией. Разница между минимальной пенсией и средней за двадцать лет пенсионного возраста составит порядка двух с половиной миллионов рублей. Это прямые финансовые потери.
Адвокат Виктора возразил: это гипотетические расчёты, никто не может знать размер будущей пенсии. Формально он был прав. Но судья записала.
После заседания Виктор подошёл ко мне в коридоре. Лицо у него было серым, как стена за его спиной.
– Лена, ты понимаешь, что делаешь? Ты разрушаешь семью.
Я посмотрела ему в глаза.
– Нет, Витя. Семья разрушилась, когда мама заболела, а все разъехались. Я одна осталась. А теперь вы пришли делить.
Он отвернулся и ушёл. Ольга шла за ним, цокая каблуками. На повороте обернулась и бросила:
– Ты ещё пожалеешь. Мы подадим апелляцию. Мы до Верховного суда дойдём!
Я стояла в коридоре суда, и мне хотелось сесть прямо на пол. Ноги не держали. Но я осталась стоять. Потому что если сяду – встать будет трудно. Как маме в последние годы.
У выхода из суда меня ждала Тамара Ильинична. Она опиралась на палочку и жевала конфету «Мишка косолапый».
– Ну что? – спросила она.
– Ещё одно заседание.
– Держись, Лена. Ты правильно делаешь. Хотя Витьку мне жалко – он всё-таки не плохой. Просто жена вертит.
Может быть. Может, Ольга вертит. А может, Виктор сам такой – удобно верить, что тебе положено то, за что ты не платил.
Дома я заварила чай и достала старый фотоальбом. Мама на даче, с лопатой. Мы все четверо – в школьной форме, выстроились по росту. Виктор выше всех, он тогда уже заканчивал десятый. Я – в середине, с косами. Марина – маленькая, щербатая, держит меня за руку. Настя – в коляске, ей два года.
Мы были семьёй. Когда-то.
***
Решение суда пришло в конце марта. Я стояла в зале и слушала, как судья читает. Голос ровный, без эмоций. Юридический язык, за которым – моя жизнь.
Суд постановил: квартиру оставить в пользовании Елены Николаевны Савельевой с обязательством выплатить компенсацию остальным наследникам. Гараж и дачный участок – разделить между Виктором, Мариной и Анастасией. Компенсацию определили с учётом расходов на содержание – итоговая сумма, которую я должна была выплатить, оказалась символической. Сто двадцать тысяч рублей – по сорок тысяч каждому.
Виктор побагровел. Ольга вскочила, адвокат её усадил.
Настя тихо кивнула. Она не стала спорить.
Марина узнала по телефону. Её представитель – молодая женщина в сером – записала решение и ушла без комментариев.
Я стояла и не чувствовала победы. Не чувствовала радости. Было что-то другое – тяжёлое, глухое, как камень в груди. Квартира осталась. Дом остался. Но что-то ушло навсегда.
На выходе из суда Виктор догнал меня.
– Мы подадим апелляцию, – сказал он. – Это не конец.
– Подавай, – ответила я.
И пошла к автобусной остановке. Ноги болели. Спина болела. Но я шла.
***
Прошло два месяца. Апелляцию Виктор подал, но потом забрал. Ольга перестала здороваться при встрече – мы иногда пересекались в супермаркете на углу. Отводила глаза и уходила в другой отдел.
Настя позвонила один раз. Спросила, как я. Сказала, что скучает. Но в гости не приехала.
Марина молчит. Ни звонков, ни сообщений. Даже на мой день рождения в апреле – тишина. Дача, которая ей досталась в долях с Виктором и Настей, стоит заброшенная. Никто не ездит.
Я живу в квартире на Гагарина. Утром встаю, кормлю кота, которого завела в январе – рыжий, наглый, спит на мамином месте. Пью кофе на кухне, которую красила сама. Иногда смотрю на мамину чашку.
Работу нашла. Бухгалтер на полставки, удалённо. Немного, но хватает. Спина болит каждый день, но я привыкла.
Мама бы, наверное, расстроилась. Она не хотела, чтобы мы ссорились. Но мама также не хотела, чтобы я осталась ни с чем после всего, что сделала.
Иногда я думаю – может, зря я так? Может, надо было согласиться, продать квартиру, взять свои семьсот тысяч и переехать в Заречное? Может, семья важнее метров?
А потом вспоминаю: пятнадцать лет. Пять тысяч четыреста семьдесят пять дней. Без отпуска, без выходных, без личной жизни. Трофические язвы, бессонные ночи, скорая в три часа ночи. И четверо наследников с равными долями.
Мне пишут друзья – кто остался – говорят, что я молодец. Соседка Тамара Ильинична заходит с пирогами и говорит: «Правильно, Лена. Не дала себя объесть». Но иногда в интернете я читаю похожие истории, и там люди пишут другое: «Наследство – это святое. Нельзя всё себе забирать. Дети имеют право, даже если не помогали».
И я не знаю, кто прав.
Я сижу на кухне, рыжий кот трётся о ногу, за окном темнеет, и квартира тихая – впервые за пятнадцать лет тихая не потому, что мама спит, а потому что мамы нет.
Скажите мне – я правильно сделала, что подала в суд на родных братьев и сестёр? Или нужно было разделить поровну и не ломать то, что ещё оставалось от семьи?