Свекровь сидела за нашим кухонным столом и диктовала условия. Как будто это её квартира, её кухня, её жизнь.
— Значит, комнату Кирюшину освободите, кровать нормальную поставите. Галя привыкла к ортопедическому матрасу.
Я молчала. Смотрела на её пухлые пальцы, унизанные золотыми кольцами, на сумку из натуральной кожи, на платок, явно не с рынка. И думала: как же так вышло, что эта женщина командует в моём доме?
— Нина, ты слышишь меня вообще?
— Слышу, Раиса Петровна.
— Тогда кивни хоть. Или запиши. Галя приедет в пятницу, у неё поезд в шесть утра. Встретить надо на вокзале. На такси она не поедет, дорого.
Муж мой, Костя, сидел рядом и изучал узор на скатерти. Он всегда так делал, когда приезжала мать.
В свои сорок три я работала менеджером по продажам в строительной компании. Зарплата шестьдесят тысяч, плюс бонусы за выполнение плана. Не роскошь, но на жизнь хватало. Квартиру эту двухкомнатную мы с Костей выплачивали восемь лет. Последний платёж внесли два года назад.
И всё бы хорошо, но был один нюанс. Восемь лет назад, когда мы брали ипотеку, родители мужа дали нам триста тысяч на первоначальный взнос. Не подарили — одолжили. Так, во всяком случае, сказала тогда Раиса Петровна.
С тех пор она напоминала об этом при каждом удобном случае.
— Костя, отвези маму в поликлинику. Мы же вам помогали, когда надо было.
— Нина, посиди с Барсиком, пока мы на даче. Мы же вам не чужие, помогали.
— Костя, скинь папе на лекарства. Мы же вас не бросили, когда вы нуждались.
Триста тысяч. Мы предлагали вернуть их через год после покупки квартиры. Раиса Петровна отмахнулась — мол, не надо, свои люди. Через три года предложили снова. Она обиделась: «Что я вам, ростовщица какая-то?»
А потом начались просьбы. Отвезти-привезти, посидеть-постоять, дать-одолжить. И каждый раз — напоминание.
— Так, Нина, я не поняла, — свекровь постучала ногтем по столу. — Ты молчишь, как партизанка. Комнату освободите или нет?
— Раиса Петровна, — я наконец подняла на неё глаза. — Галина Семёновна — ваша сестра. Почему она должна жить у нас?
— Потому что у меня однушка! Куда я её дену? А у вас две комнаты, Кирюшка уже большой, может на диване в зале поспать.
Кирюшке, нашему сыну, было четырнадцать. Он готовился к ОГЭ, ему нужно было личное пространство.
— На какой срок? — спросила я.
— Ну, пока не устроится. Месяц, два. Может, полгода. Она работу ищет.
— Полгода? — я чуть не поперхнулась чаем. — Раиса Петровна, это невозможно.
Свекровь поджала губы. Костя продолжал изучать скатерть.
— Невозможно, значит. А когда вам деньги нужны были — тогда возможно было? Мы последнее отдали! Себе отказывали! А теперь родную сестру приютить — невозможно?
И вот оно. Снова. Эти триста тысяч, которые висели над нами, как топор палача.
— Костя, скажи жене своей!
Муж наконец оторвался от скатерти.
— Мам, ну правда, Галя же...
— Что «Галя»? Она моя родная сестра! Она развелась, ей жить негде! Племянница твоя, между прочим, с ней приедет. Настеньке восемнадцать, тихая девочка. Они вдвоём в одной комнате поместятся.
Я вцепилась в чашку, чтобы не сказать лишнего.
— Две взрослые женщины будут жить в комнате моего сына полгода?
— А что такого? Кирюшка потерпит. Вы нам обязаны, Нина. Или ты забыла?
***
Я не забыла. Я помнила всё.
Помнила, как возила Раису Петровну по врачам каждый месяц, отпрашиваясь с работы. Как сидела с их шпицем Барсиком, когда они уезжали на юг — три недели псина гадила мне на ковёр и грызла тапки. Как мы оплачивали им новый забор на даче — сорок тысяч, потому что «вы же наследники, вам же достанется». Как Костя чинил их машину, менял им сантехнику, таскал мебель.
Вечером, когда свекровь уехала, я села за компьютер и открыла таблицу.
— Ты чего там считаешь? — Костя заглянул через плечо.
— Долг, — ответила я. — Наш долг твоим родителям.
— Нин, ну хватит. Она завтра остынет, и...
— Нет, Костя. Хватит.
Я вбивала цифры. Поездки на такси до поликлиники — когда машина была в ремонте. Бензин — когда возила сама. Время — три часа ожидания в коридорах, умноженные на мою часовую ставку. Забор — сорок тысяч. Лекарства, которые «скинь, потом отдадим» — восемь раз, в сумме около пятнадцати тысяч. «Потом» так и не наступило. Шпиц — испорченный ковёр, семь тысяч. Продукты, которые я покупала на дачу, когда приезжали «на шашлыки» — каждый раз по три-четыре тысячи.
Костя молча смотрел на экран.
— Триста восемьдесят две тысячи, — сказала я. — За восемь лет мы отдали на восемьдесят две тысячи больше, чем брали. И это без учёта морального ущерба.
— Нин...
— Что «Нин»? Я устала, Костя. Устала чувствовать себя должницей. Они дали нам триста тысяч и восемь лет пьют из нас кровь. А теперь ещё и квартиру хотят под общежитие.
Муж сел рядом, потёр лицо руками.
— Ну она же мать. Что я ей скажу?
— Правду скажешь. Что долг закрыт. Что мы больше ничего не должны.
— Она обидится.
— Пусть обижается. Или ты хочешь, чтобы Галина с дочкой полгода жили в комнате нашего сына?
Костя промолчал. Он всегда молчал, когда дело касалось матери.
***
На следующий день я сняла со счёта триста тысяч. Это были наши отпускные накопления, но отпуск подождёт. Свобода важнее.
Позвонила свекрови.
— Раиса Петровна, нам надо встретиться.
— Что, надумала насчёт Гали? — в голосе плескалось торжество. — Правильно. Я знала, что ты разумная женщина.
— Приезжайте сегодня в шесть. Разговор важный.
Она приехала в половине шестого — видимо, не терпелось закрепить победу. Я встретила её в прихожей и сразу провела на кухню.
— Чай? Кофе?
— Не до чая, Ниночка. Давай сразу к делу. Галя уже билеты взяла, менять поздно. Я ей сказала, что вы согласились.
Я положила перед ней конверт.
— Что это?
— Триста тысяч рублей. Та сумма, которую вы нам дали восемь лет назад на первоначальный взнос.
Свекровь уставилась на конверт, потом на меня.
— Ты... что?
— Возвращаю долг. Наличными, как и брали. Можете пересчитать.
— Нина, ты в своём уме? Какой долг? Мы же семья!
— Раиса Петровна, — я села напротив и посмотрела ей в глаза. — Вы восемь лет напоминали нам об этих деньгах. Каждый раз, когда вам что-то было нужно, вы говорили: «Мы же вам помогали». Вот эти деньги. Теперь мы вам ничего не должны.
— Да как ты смеешь! — она вскочила. — Это была помощь! От чистого сердца! А ты... ты мне в лицо деньгами тычешь!
— Я закрываю долг. По-честному.
— Какой долг?! Мы же не ростовщики какие-то! Мы родня!
— Родня не считает, — тихо сказала я. — А вы считали. Каждый раз.
Свекровь побагровела. Достала телефон.
— Костя! Немедленно приезжай! Твоя жена спятила!
Костя был на работе. Он приехал через сорок минут — эти сорок минут Раиса Петровна металась по кухне и кричала, что я неблагодарная змея, что она всегда знала, что я выскочка, что я специально настраиваю сына против матери.
Я молчала. Наливала себе чай. Ждала.
Когда Костя вошёл, свекровь бросилась к нему.
— Сынок! Посмотри, что она делает! Деньги мне пихает! Как чужой! Я для неё чужая, да?!
Костя посмотрел на конверт, на меня, на мать.
— Мам, успокойся.
— Как мне успокоиться?! Она меня оскорбила! Всё, что мы для вас сделали, — она перечеркнула! Забери её, Костя! Немедленно забери отсюда!
Муж подошёл ко мне.
— Нин, может, не надо было так?
Я встала. Подошла к столу, где лежал конверт.
— Раиса Петровна. Костя. Я скажу один раз, и больше повторять не буду. — Голос у меня не дрожал. — За восемь лет мы отдали вам услугами, временем и деньгами больше, чем триста тысяч. Я посчитала. Но вы продолжали напоминать. Каждый раз. Вот эти деньги. Официально. При свидетеле.
— При каком свидетеле?
— При Косте. Теперь долг закрыт. Никаких «вы нам обязаны» больше не будет.
— Нинка, ты охр..нела? — свекровь задохнулась от возмущения.
Я подняла руку.
— Если я ещё раз услышу, что я вам обязана, — посмотрела ей в глаза, — то пеняйте на себя. Я сяду и подниму все чеки, все переводы, все поездки. И выставлю вам счёт. Официально. С процентами.
— Ты мне угрожаешь?!
— Я предупреждаю.
Свекровь схватила сумку.
— Костя! Поехали! Я в этом доме ноги больше не будет!
Муж стоял посреди кухни и смотрел на меня. Я видела, как он мечется — мать орёт, жена молчит. Привычный мир рушится.
— Мам, подожди, — он наконец открыл рот. — Нина права.
— Что?!
— Ты действительно постоянно напоминаешь про эти деньги. Мне уже неудобно к тебе приезжать, потому что каждый раз — «мы вам помогали». Хватит, мам. Возьми деньги и перестань.
Раиса Петровна замерла. Посмотрела на сына так, будто он её ударил.
— Ты... на её сторону встал?
— Я на сторону своей семьи встал. Нина — моя жена. Кирилл — мой сын. А Галина с дочкой — твоя сестра. Не наша.
Свекровь хватала ртом воздух. Потом схватила конверт, сунула в сумку и вылетела из квартиры.
***
Неделю она не звонила. Потом прислала Косте сообщение: «Галя поживёт у подруги. Деньги я положила на счёт. На чёрный день».
Муж показал мне экран.
— Ну вот. Обиделась.
— Зато молчит, — я пожала плечами. — Первый раз за восемь лет.
Через месяц свекровь приехала на день рождения Кирилла. Была непривычно тихой, про деньги не упоминала, подарила внуку конструктор и уехала через два часа.
— Странно, — сказал Костя. — Обычно она до ночи сидит.
— Нечего давить — нечем удерживать.
Он обнял меня.
— Ты была права. Я должен был это сделать давно. Сам.
Я промолчала. Какая разница, кто сделал? Главное — сделано.
Отпуск в тот год мы пропустили. Зато на следующий — поехали втроём в Калининград, на море. Без звонков от свекрови, без «привезите мне оттуда» и «вы же нам обязаны».
Триста тысяч — небольшая цена за свободу. Я бы и больше заплатила.
***
Раиса Петровна до сих пор обижается. Приезжает редко, разговаривает сухо. Но больше ни разу — ни единого раза — не напомнила про долг.
Иногда мне кажется, что она даже уважать меня начала. Хотя, может, я себе льщу.
А вы бы решились закрыть «долг», который родственники используют как поводок?