Я всегда была адептом личностно- и человеко-ориентированного образования. Не потому, что это красиво звучит и хорошо смотрится в концепциях, а потому что по-другому я просто не умею думать.
Ещё когда сама училась в школе, мне было очевидно: система работает не на всех. В вашем журнале когда-то выходила моя публикация «Скрестить ужа и ежа», где я писала о психологии неуспешности и о том, как, будучи ученицей, вытаскивала на «буксире» двоечников. Не из героизма и не из педагогической миссии, а просто потому, что было видно: дело не в способностях.
Прошло время. Я больше тринадцати лет проработала в государственной системе, а потом открыла свою школу. Не как бизнес-проект и не как педагогический эксперимент, а по очень простой причине: у меня росли дети.
Старший дорос до школы. Средний в пять лет требовал учиться. Появился приёмный. На подходе была младшая.
И в какой-то момент я вдруг представила: а что будет, если все мои четверо окажутся одного возраста и сядут в один класс обычной школы?
Я пришла в ужас. Потому что поняла: угробились бы все четверо.
Старший в пять лет перенёс менингит. Он писал три строчки красиво и без ошибок, следующие три в кривь и в кось, с кучей ошибок, а потом просто шла волнистая линия.
Нормотипичный? - Как сейчас принято говорить.
Нет. ПМПК. Коррекционка.
Только вот время показало: он не просто выучился — он вырос уверенным в себе, успешным взрослым, руководит производством БПЛА.
Средний — отдельная история. В пять лет мне пришлось отдать его в школу: он скандалил и рвался учиться. В девяностые денег на ремонт не было, и дыры на обоях я завешивала таблицами — Менделеева, Брадиса, Зайцева. Его никто специально не учил, но в пять лет он уже оперировал трёхзначными числами и знал все таблицы наизусть.
Пять лет ему исполнилось в феврале. Я просто привела его в свою уже открытую школу и попросила учительницу посадить на последнюю парту — лишь бы меня не доставал. В конце года он вместе со всеми написал контрольные. Печатными буквами. Мелкими. Без соединений. До сих пор так пишет — быстро, но без соединений, так как его этому никто не учил, а самому не нужно было.
Если бы я дождалась семи лет? Его бы просто зачморили. Он и так, перескакивая через классы (школу закончил в двенадцать), умудрялся раздражать учителей своим всезнайством и постоянным подмечанием ошибок. В вуз (мдицинский!) он поступил сам, без блата и взяток, что тогда было почти невозможно. А потом его оттуда выгнали за то, что он перечеркнул все, что преподаватель написал на доске, и заменил правильным, приведя ссылки на источники. Аспирантка после этого уволилась, его — турнули.
Приёмный сын — самый старший. К одиннадцати годам за плечами был только первый класс. Отец умер, мать спилась, сестра пошла по рукам. Он мыл машины, чтобы заработать на пачку пельменей. Дети его привели просто покормить, и я уже не смогла выгнать.
Когда он пришёл, он токсикоманил — дышал клеем «Момент». Мышление было фрагментарным, удержание последовательности почти отсутствовало. Двух слов связать не мог. Кладёшь четыре предмета, один убираешь — он не может сказать, какой исчез.
Какой вердикт ждёт такого ребёнка? ПМПК. УО.
А он выучился. Девять классов закончил, правда, в 18 лет, одиннадцать — в 21. Потом медучилище. И сейчас — нормальная, устойчивая жизнь.
Младшая — истеричка ещё та. Чуть что: «Вы меня не любите!» Психическое развитие стабильно отставало от физиологического на два-три года. Очевидная кандидатка на коррекцию.
Сегодня ей тридцать пять. У неё три высших образования, одно из них — педагогическое с четырьмя специализациями: биология, химия, физика, география. Она действующий психолог, педагог, автор интегрированного курса и руководитель моей школы.
Вот отсюда у меня личностно- и человеко-ориентированный подход.
Не из теории. Из практики.
Из понимания, что универсального ребёнка не существует, а вот универсальная система — к сожалению, да.
Важно сказать ещё одно.
Моя школа изначально не проектировалась как «школа для сложных детей». Она проектировалась как школа для разных.
Но фактически получилось так, что к нам шли дети, которых отправляли на ПМПК, выводили в коррекцию или просто выгоняли из других школ. Формулировки были разными: «не тянет», «мешает классу», «не вписывается», «слишком медленный», «слишком умный».
Я подчёркиваю это не ради героизации. А потому что именно здесь лучше всего видна системная ошибка.
Когда ребёнка убирают из школы, чаще всего это происходит не потому, что с ним невозможно работать, а потому что система не готова меняться. Проще изменить ребёнка — через ярлык, комиссию или исключение — чем пересобрать режим, требования, темп и роль взрослого.
В моей школе таких детей не «исправляли».
Их не приводили к норме. Под них меняли среду. И раз за разом оказывалось: при смене системы «проблемный» ребёнок перестаёт быть проблемой.
Именно поэтому разговор о школе как системе для меня не теоретический.
Цель в школе есть всегда. Вопрос: работает ли она?
Если открыть сайты школ, программы развития и концепции, создаётся впечатление, что с целями всё в порядке. Развитие личности, субъектность, индивидуальный подход, подготовка к жизни в меняющемся мире.
Проблема не в отсутствии цели.
Проблема в том, что в большинстве школ цель существует отдельно от системы.
Сегодня я уже не руковожу школой, я занимаюсь образовательными проектами – помогаю школам выстраивать систему. И как управленец, я всё чаще вижу: цель задекларирована, но не является основанием для решений. Она живёт в документах, а образовательный процесс — по своим, часто совсем другим законам.
Есть принципиальная разница между целью как текстом и целью как основанием.
Работающая цель отвечает на конкретные управленческие вопросы:
· для каких детей существует школа,
· какие результаты считаются значимыми,
· какие требования допустимы,
· как устроена среда,
· какую роль занимает учитель,
· за что школа берёт ответственность, а за что — нет.
Если цель не отвечает на эти вопросы, она остаётся декларацией. Красивой. Правильной. Но не влияющей на реальную жизнь школы.
В большинстве школ реально работает одна и та же неявная цель — обучение усреднённого ученика. Он нигде не описан напрямую, но легко угадывается. Под этот образ и проектируется система. Все, кто в него не вписывается, автоматически становятся проблемой, независимо от потенциала.
Когда цель декларирует индивидуальный подход, а система построена под усреднение, возникает напряжение, и система начинает защищаться. Самый распространённый способ защиты — перенос ответственности.
Ребёнок оказывается «не готов», «не подходит», «имеет особенности». И в какой-то момент появляется ПМПК — формально как помощь, а фактически как способ зафиксировать: проблема не в системе.
Я подчёркиваю: ПМПК нужна.
Но, когда к ней приходят вместо анализа среды, режима и требований — это уже управленческая подмена.
Сегодня я отошла от оперативного управления собственной школой. Она выстроена и работает. Мой профессиональный фокус — образовательные проекты и выстраивание архитектуры образовательных систем: целей, среды, режимов, управленческих и педагогических решений.
И именно с этой позиции — не только практики, но и надсистемного взгляда — я говорю о школе как о системе.
Цель в школе есть всегда.
Вопрос не в том, написана ли она.
Вопрос в том, готова ли школа менять систему, а не ребёнка.
Если нет — система будет работать по умолчанию.
И никакие правильные слова в документах не спасут от непоправимых результатов.