– Рома, ты чего приехал?
Геннадий стоял у калитки, скрестив руки на животе. Рубашка в клетку натянулась на пузе, верхняя пуговица расстёгнута. Он смотрел на меня так, будто я забрёл на чужую территорию.
А я приехал на свою.
Двенадцать соток достались нам от отца. Батя умер семь лет назад, в девятнадцатом году, и мать в двадцатом переписала участок на нас двоих. По шесть соток каждому. Всё честно, всё по документам. Только вот Геннадий с тех пор вёл себя так, будто все двенадцать – его личные.
Пять лет я не лез. Пять лет Генка косил траву на обеих половинах, складывал на моей стороне старые доски, бросал битый кирпич и какие-то ржавые бочки. Я приезжал раз в год, смотрел на этот бардак и молчал. Потому что мать просила не ссориться. Потому что она болеет, у неё давление, и каждый скандал – это вызов скорой.
Но этой весной я решил: хватит.
– Приехал копать, – сказал я и вытащил из багажника лопату.
Генка прищурился, как делал всегда, когда ему что-то не нравилось. Потом хмыкнул.
– Копать? И что ты тут собрался копать?
– Свою половину.
Я прошёл мимо него, не оборачиваясь. Чувствовал спиной его взгляд. Тяжёлый, как те бочки, которые он натаскал на мою землю.
Участок выглядел тоскливо. С правой стороны – Генкина половина – стоял старый сарай, рядом аккуратная поленница и даже лавочка под яблоней. С левой – моей – навалены были обрезки шифера, три покрышки, бочка с дождевой водой и доски от разобранного забора. Батиного забора, который когда-то делил участок ровно пополам. Генка его разобрал ещё в двадцать первом, сказал – мешает.
Я начал с того, что оттащил весь хлам к границе. Покрышки, шифер, доски – всё свалил ровной линией по краю. А потом воткнул четыре деревянных колышка и натянул между ними бечёвку.
Вот моя граница. Шесть соток. Отсюда и досюда.
К вечеру я вскопал первую полосу – метров пять в длину. Земля была тяжёлая, слежавшаяся за годы без ухода, но я копал и чувствовал, как что-то внутри тоже разминается. Как будто эти пять лет я и сам лежал под завалом, а теперь наконец выбрался.
Наташа позвонила в восемь.
– Ну как? – спросила она осторожно.
– Копаю, – ответил я. – Завтра продолжу.
– А Генка?
– Смотрит.
Она помолчала. Потом сказала:
– Ты только не ругайся с ним, ладно?
Я пообещал. И в тот вечер сдержал слово.
***
В субботу я привёз удобрения. Три мешка перегноя, два мешка торфа и пакет семян – помидоры, огурцы, кабачки, зелень. Наташа выбирала по каталогу, считала на калькуляторе. Только на семена и рассаду ушло двадцать две тысячи. А я ещё заказал чернозём, потому что своя земля за пять лет превратилась в глину. Машина чернозёма – сорок тысяч. Плюс удобрения. Плюс инструмент: новая лопата, грабли, секатор, шланг с разбрызгивателем.
Наташа вела табличку. К концу мая в ней стояла цифра: сто восемьдесят тысяч рублей.
Сто восемьдесят тысяч я вложил в землю, которая по закону и так моя.
Три выходных подряд я приезжал на рассвете и уезжал затемно. Вскопал все шесть соток. Разбил четыре грядки – высокие, с бортиками из досок. Посадил рассаду. Подвёл воду. Наташа привезла бархатцы и посадила вдоль дорожки. Даже дочка наша, Алинка, приезжала помогать – ей четырнадцать, но она воткнула все таблички с названиями сортов и сфотографировала каждый кустик для своего блога.
Мне нравилось приезжать сюда. Нравилось видеть, как торчат из земли первые ростки, как расправляются листья рассады после полива. Нравилось сидеть вечером на перевёрнутом ведре, пить чай из термоса и слушать, как поливальный шланг шипит в тишине.
Один раз Наташа приехала с пирогом. Мы сидели втроём – я, она и Алинка – прямо на земле, на старом одеяле, и ели пирог с капустой, а дочка показывала фотографии своих грядок знакомым в мессенджере. «Папа у меня фермер!» – написала она подружке. Я увидел это и отвернулся, потому что горло перехватило.
Шесть соток. Мои шесть соток, на которых я ничего не делал пять лет. А теперь – вскопанная земля, высокие грядки, рассада, бархатцы, маленькая дорожка из плитки, которую я выложил вдоль грядок. Наташа посчитала: на всё ушло двадцать шесть часов чистой работы. Двадцать шесть часов моего времени и сто восемьдесят тысяч рублей.
Генка в эти выходные не появлялся. Его машины не было у калитки ни в субботу, ни в воскресенье. Я думал – может, смирился. Может, понял, что я не отступлю.
Но в понедельник позвонила мать.
– Ромочка, Гена недоволен. Говорит, ты ему проход к сараю загородил.
Я сидел в машине на парковке у работы. Обеденный перерыв, бутерброд в одной руке, телефон – в другой.
– Мам, я ничего не загородил. Я поставил колышки по границе.
– Ну вот, а он говорит – загородил. Говорит, теперь к сараю не пройти.
Я не загородил. Бечёвка шла в полуметре от стены его сарая. Но дверь сарая выходила в мою сторону, и Генка привык ходить к нему через мою землю. Пять лет ходил – и считал это нормой.
– Мам, сарай стоит на моей территории, – сказал я. – Половина фундамента – на моих сотках. Я проверял.
– Какая разница, чьи сотки? Вы же братья!
Вот оно. Фраза, которую я слышал пять лет. Универсальный аргумент, который закрывал любой спор. Генка забрал мою долю – «вы же братья». Генка свалил мусор на мою землю – «вы же братья». Генка разобрал батин забор без моего согласия – «вы же братья».
Я не стал спорить. Доел бутерброд, попрощался и пошёл работать. Но внутри уже поднималось то чувство, которое я пять лет давил. Не злость – нет. Что-то более тяжёлое. Понимание, что «вы же братья» работает только в одну сторону.
В среду Генка приехал с женой.
Светлана вышла из машины первой. Высокая, в длинном платье и солнечных очках, хотя было пасмурно. Она огляделась и скривила губы.
– Это что за огород? – спросила она, показывая на мои грядки.
– Это мой огород, – сказал я.
– Гена, ты видишь? – Светлана повернулась к мужу. – Он тут колхоз устроил.
Генка вылез из машины и пошёл прямо ко мне. Лицо красное, желваки ходят.
– Рома, мы с тобой по-хорошему не договорились, значит, будет по-плохому.
– А мы и не договаривались, – ответил я. – По документам – шесть соток мои. Я их обрабатываю.
– Какие документы? – Генка ткнул пальцем мне в грудь. Он всегда так делал – тыкал пальцем, будто ставил точку. – Я тут пять лет слежу за участком! Я траву кошу, я забор чиню, я за всё плачу!
– За что ты платишь? За бочки ржавые, которые на мою землю натаскал?
Светлана фыркнула.
– Он ещё и грубит. Гена, я же говорила – дай ему палец, он руку откусит.
Я посмотрел на неё и ничего не сказал. С невесткой связываться бесполезно. Но внутри всё сжалось.
Генка стал говорить, что участок – единое целое, что делить его – глупость, что он хочет строить гараж и ему нужна вся территория. Говорил долго, на повышенных тонах. Я слушал. Потом достал из машины папку.
Свидетельство о государственной регистрации права. Долевая собственность. Одна вторая – Геннадий Петрович Щербаков. Одна вторая – Роман Петрович Щербаков.
– Вот, – сказал я. – Читай. Одна вторая – моя. И я на своей половине делаю что хочу.
Генка посмотрел на бумагу. Потом на меня. Потом отвернулся и пошёл к машине.
– Посмотрим, – бросил он через плечо.
Светлана шла за ним и говорила что-то быстрое, злое. Я не расслышал. Но по её жестам понял: она его накручивает.
***
В субботу на участке были соседи. Дядя Витя через дорогу чинил крыльцо, Маргарита Ильинична с углового дома выгуливала кота на шлейке, и ещё двое – пожилая пара, которые только купили участок рядом.
Генка приехал в обед. Со Светланой, разумеется.
Я в это время подвязывал помидоры. Рассада поднялась хорошо, кусты уже до колена, крепкие, зелёные. Я смотрел на них и думал, что к августу будут первые плоды.
– Ну что, фермер? – громко сказал Генка, вставая у бечёвки. – Урожай ждёшь?
Я не ответил.
– Свет, иди посмотри, какие у нас тут плантации, – позвал он жену. И повернулся к дяде Вите, который уже поднял голову от крыльца. – Виктор Палыч, видали? Брат мой – Мичурин. Грядки с бортиками, бархатцы. Только теплицы не хватает. Может, ещё корову заведёт?
Дядя Витя усмехнулся, но неуверенно. Я заметил, что он быстро отвернулся.
– И сколько ты туда вбухал? – спросил Генка, обращаясь уже ко мне, но достаточно громко, чтобы слышали все. – Тысяч пятьдесят?
Я разогнулся. Колено хрустнуло.
– Сто восемьдесят, – сказал я. – Сто восемьдесят тысяч.
Генка присвистнул.
– Ого! Чернозём, небось, самый дорогой?
– Обычный. Просто участок пять лет был свалкой.
Это прозвучало резче, чем я планировал. Маргарита Ильинична перестала гладить кота и смотрела на нас.
– Свалкой? – Генка побагровел. – Я тебе свалку сделал? Я за этим участком ухаживал! Я сюда каждые выходные ездил!
– Ты ездил на свою половину, – ответил я. – На мою ты таскал мусор.
Светлана подошла и встала рядом с мужем. Руки в боки, подбородок вверх.
– Рома, ты вообще совесть имеешь? Гена пять лет тут пахал, а ты явился и колышки воткнул. Мы тут гараж хотели строить – всю жизнь планировали!
– На моей земле – не будете.
– Какая она твоя? – Светлана повысила голос. – Вы даже межевание нормальное не делали!
Вот тут она попала в точку. Межевание мы действительно не делали. Но кадастровая карта была, и граница на ней – ровно посередине.
– Кадастр есть, – сказал я. – Этого достаточно.
– Юрист нашёлся! – Светлана повернулась к соседям, как будто выступала перед залом. – Вы слышали? Он на шести сотках помидоры сажает, а мы – мы пять лет за всем следили, забор красили, деревья подрезали! И теперь он приехал с лопатой и говорит – моё!
Никто не ответил. Дядя Витя снова уткнулся в крыльцо. Маргарита Ильинична ушла за дом.
Я стоял среди своих грядок, и руки подрагивали. Не от злости – от обиды. Потому что Светлана была убедительна. Она умела подать историю так, что ты оказывался виноватым, даже если всё начал не ты. У неё был этот талант – говорить уверенно, с напором, и люди вокруг невольно кивали, потому что проще согласиться, чем спорить.
Я видел, как пожилая пара с соседнего участка переглянулась. Видел, как женщина наклонилась к мужу и что-то шепнула. Скорее всего – «какой кошмар, бедная семья». Или – «сам виноват, зачем лезть».
Но я посмотрел на помидоры. На бархатцы вдоль дорожки. На таблички, которые воткнула Алинка – аккуратным почерком, синим маркером. И вспомнил, как она радовалась, когда первый росток проклюнулся. Как позвонила мне на работу и сказала: «Пап, у нас черри взошли!»
И я сказал:
– Пять лет я молчал. Пять лет ты, Гена, пользовался моей половиной как своей. Ни разу не спросил – можно ли. Ни копейки не заплатил. Мать просила не ссориться, и я терпел. Но теперь у меня есть документ, есть чеки на сто восемьдесят тысяч и есть право делать на своей земле что хочу. Если не согласен – подавай в суд.
Генка молчал. Скулы побелели. Светлана открыла рот и закрыла.
Я повернулся и продолжил подвязывать помидоры.
Они уехали через десять минут. Я слышал, как хлопнула дверь машины. Потом мотор. Потом тишина.
Я сел на перевёрнутое ведро и долго смотрел на свои грядки. Руки перестали дрожать. На душе было странное ощущение: не радость, не облегчение. Что-то между. Как когда снимаешь тяжёлый рюкзак после долгого перехода.
Дядя Витя подошёл через полчаса. Протянул мне бутылку воды.
– Держись, Ромка, – сказал он негромко. – Генка-то у вас всегда с характером был.
Я кивнул. И подумал: а ведь это только начало.
***
Оно случилось в ночь на вторник.
Я приехал утром, как обычно – у меня был отгул, собирался поставить дуги для огурцов. Свернул с дороги, подъехал к калитке и не сразу понял, что вижу.
Серое. Ровное. Мокрое.
Я вышел из машины и стоял, наверное, минуту. Может, две. Не мог сдвинуться с места.
Четыре грядки – помидоры, огурцы, кабачки, зелень – были залиты бетоном.
Не все шесть соток. Нет. Только грядки. Аккуратно, прямо по бортикам, как будто кто-то целился. Бетон ещё не застыл до конца – на поверхности виднелись пузырьки, и кое-где торчали раздавленные стебли. Зелёные вчера, сегодня – расплющенные серой массой.
Я подошёл ближе. Ноги двигались сами. Нагнулся. Потрогал пальцем – бетон поддавался, но уже схватывался.
Табличка Алинки «Черри Балконное чудо» лежала рядом, вмятая наполовину. Буквы, которые она старательно выводила синим маркером, расплылись под слоем серой жижи. Рядом торчал обломок деревянного бортика – тот самый, который я делал из свежих досок, ровнял по уровню, красил морилкой.
Меня затошнило. По-настоящему. Я наклонился и упёрся руками в колени, и стоял так, пока не прошло. В голове было пусто – ни мыслей, ни плана, только гул, как будто внутри кто-то включил ту самую бетономешалку.
Потом я обошёл все четыре грядки. Медленно, как обходят место аварии. Помидоры – залиты. Огурцы – залиты. Кабачки – залиты. Зелень – залита. Дорожка из плитки, которую я выкладывал целое воскресенье – заляпана раствором, плитка сдвинута, как будто по ней проехали тачкой.
И проехали. Следы от тачки шли от соседского забора – от Лёхиного – прямо к моим грядкам. Два колёсных следа в мягкой земле, ровные и чёткие.
Потом достал телефон и позвонил Генке. Гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Я стоял и считал гудки, и с каждым всё больше убеждался в том, что и так знал.
– Алло? – Генкин голос был сонный. Нарочито сонный.
– Ты залил мои грядки бетоном?
Пауза. Я услышал, как на заднем плане что-то звякнуло – ложка о чашку? – и Светланин голос, неразборчивый.
– Какие грядки?
– Генка, не валяй дурака. Четыре грядки. Бетон. Ночью. Кто это сделал?
– Я не знаю, о чём ты говоришь. Я вчера весь день дома был. Спроси Свету.
И повесил трубку.
Я перезвонил. Сбросил. Ещё раз. Снова сброс. На четвёртый раз – абонент недоступен.
Я стоял посреди своих шести соток и смотрел на серые прямоугольники там, где вчера было зелено. Четыре грядки. Три выходных работы. Двадцать шесть часов. Рассада, которую Наташа выбирала по каталогу, сравнивая сорта и читая отзывы. Таблички, которые втыкала Алинка, радуясь каждому ростку.
За одну ночь.
Я позвонил дяде Вите.
– Витя, ты ночью ничего не слышал?
– Бетономешалка работала, – сказал он сразу. – Часа в три. Я думал, Генка строит чего-то.
У соседа Генки, Лёхи, была бетономешалка. Он давал её всем за бутылку. Я видел эту бетономешалку каждый раз, когда приезжал. Она стояла за Лёхиным забором, накрытая брезентом.
Сейчас брезент лежал скомканный на земле. А бетономешалка была испачкана свежим раствором.
Я сфотографировал всё. Грядки. Табличку. Бетономешалку. Следы от тачки – они шли от Лёхиного забора к моим грядкам. Отправил фотографии Наташе.
Она перезвонила через минуту.
– Рома, – голос у неё звенел. – Рома, как он мог?
– Мог.
– Что ты будешь делать?
Я молчал. Смотрел на серую поверхность, из которой торчал сломанный стебель помидора. Зелёный лист прилип к бетону, как впечатанный.
– Рома?
– Я перезвоню, – сказал я.
Положил телефон в карман. Пальцы стиснулись в кулаки сами. Я почувствовал, как ногти впились в ладони, и заставил себя разжать руки.
Потом сел в машину и поехал в город.
***
Отбойный молоток я взял в аренду. Восемь тысяч рублей за сутки, плюс залог. Рабочих нашёл через знакомого – двое парней из бригады, которая делала ремонт в нашем подъезде. Каждому – по пять тысяч за день.
Наташа сказала:
– Может, сначала в полицию?
– Бетон застынет, – ответил я. – Потом его не возьмёшь.
Это была правда. Но не вся. Если бы я был честен с собой, я бы признал: мне хотелось не просто разбить бетон. Мне хотелось, чтобы Генка увидел.
Мы приехали на участок в восемь утра. Отбойный молоток заработал в восемь пятнадцать.
Грохот стоял такой, что дядя Витя вышел на крыльцо и остался стоять, сложив руки на груди. Маргарита Ильинична выглянула из окна. Лёха, хозяин бетономешалки, быстро зашёл обратно в дом, будто его и не было.
Бетон не успел застыть как следует – ночи были тёплые, а раствор, похоже, Генка мешал сам, без опыта. Куски отходили большими пластами. Ребята кидали их в тачку и вывозили к обочине.
К одиннадцати грядок не было. Вместо них – рваная земля, перемешанная с бетонной крошкой. Рассаду спасти не удалось. Ни одного куста. Корни были раздавлены, стебли переломаны, а те, что ещё торчали, – почернели от цемента. Я поднял один помидорный куст, тот самый черри, на который Алинка повесила табличку. Стебель обвис, как мокрая тряпка.
Я положил его обратно.
Серые обломки бетона громоздились у дороги. Ребята курили рядом, ждали расчёта. А я стоял и смотрел на то, что осталось от моих грядок, и внутри что-то переключилось. Не щёлкнуло – нет. Скорее, медленно повернулось, как тяжёлый ключ в замке.
Генкин сарай. Старый, обшитый потемневшей вагонкой, с провисшей дверью. Стоял он ровно на границе – половина фундамента на его земле, половина на моей. Батя построил его ещё в девяностых, и тогда никто не думал про границы. А теперь Генка хранил там свои инструменты, старый мотоцикл и бог знает что ещё.
Я взял рулетку и измерил. Два метра десять сантиметров фундамента – на моей стороне. Из четырёх метров общей ширины. Больше половины сарая стояло на моей земле.
Я достал телефон и сфотографировал замеры. Потом позвонил ребятам, которые уже грузили инструмент в машину.
– Парни, есть ещё работа.
Они посмотрели на сарай.
– Это сносить?
– Ту часть, которая на моей земле.
Один из них – Серёга, коренастый, с татуировкой на шее – почесал затылок.
– Слушай, а ты уверен? Это ведь не бетон на грядках. Тут потом проблемы могут быть.
Я посмотрел на серые обломки у дороги. На рваную землю, где утром ещё были помидоры.
– Уверен.
Сарай оказался хлипким. Вагонка гнилая, каркас просевший. Ребята работали аккуратно – отодрали обшивку с моей стороны, разобрали стойки, сняли часть крыши. Вторую половину, ту, что на Генкиной земле, не тронули. Она осталась стоять – две стены и полкрыши, нелепая, как дом после бомбёжки.
Генкин мотоцикл, инструменты и ящики я аккуратно вынес и сложил на его половине. Ничего не сломал, ничего не выбросил. Только убрал со своей территории.
К трём часам дня всё было кончено.
Я стоял на своей половине и оглядывал результат. Разбитые грядки. Бетонные обломки у дороги. Половина сарая, оголённая и жалкая. Чистая земля по границе – ни бечёвки, ни колышков, просто линия, за которой начиналось Генкино.
Руки болели. Спина ныла. Но я чувствовал странное спокойствие. Как будто наконец-то сделал то, что нужно было сделать пять лет назад.
Наташа приехала к вечеру. Вышла из машины, посмотрела на участок и ничего не сказала. Молча подошла ко мне, встала рядом.
Мы стояли и смотрели на то, что осталось от сарая.
– Он подаст на тебя в полицию, – сказала Наташа.
– Пусть подаёт. Сарай стоял на моей земле. У меня замеры и фотографии.
– А грядки?
– Грядки я тоже зафиксировал. Дядя Витя – свидетель. Бетономешалка Лёхи – в растворе. Следы от тачки – на фото.
Наташа кивнула. Потом тихо сказала:
– Мать звонила. Плачет.
Я закрыл глаза. Вот это было самым тяжёлым. Не бетон, не сарай, не деньги. Мать. Ей семьдесят, она ходит с палочкой, у неё давление скачет от любого волнения. И вот её два сына, сорока двух и сорока восьми лет, делят участок как дети в песочнице.
– Я поговорю с ней, – сказал я.
– Ты с Генкой поговори.
– С Генкой говорить бесполезно. Он залил бетоном мои грядки. Не я начал.
Наташа не спорила. Она знала, что я прав. Но по её лицу я видел: она думает – а нельзя ли было иначе?
Может, и можно. Может, надо было пойти в суд, написать заявление, ждать полгода, пока разберутся. Может, надо было не трогать сарай.
Но когда ты стоишь на своей земле и видишь, как бетон давит твои помидоры – суд кажется очень далёким.
***
Генка приехал на следующий день. Я знал, что приедет, и был на участке с утра.
Он вышел из машины и остановился. Стоял и смотрел на останки сарая. Рот открылся, потом закрылся. Лицо стало таким цветом, какого я у него раньше не видел – не красным, а серым, как тот бетон.
– Ты, – сказал он. Голос хриплый. – Ты это сделал?
– Убрал постройку со своей территории, – ответил я. – По закону имел право. Половина фундамента – два метра десять – стояла на моих сотках.
– Какие два метра? Какие сотки? – Генка шагнул ко мне. – Это отцовский сарай! Батя его своими руками строил!
– Батя строил, когда границ не было. Теперь есть. И ты эти границы первый нарушил – когда залил мои грядки бетоном.
– Какие грядки? Я ничего не заливал!
– Генка, хватит. У меня фотографии. У меня свидетель. Бетономешалка Лёхи – вся в растворе, и следы тачки ведут к моим грядкам. Хочешь – расскажи это полиции.
Он стоял напротив меня, и между нами было два метра. Столько же, сколько фундамента его сарая было на моей земле.
– Ты мне за сарай заплатишь, – сказал Генка тихо.
– А ты мне – за грядки. Сто восемьдесят тысяч рублей. Чеки у меня есть.
– Какие сто восемьдесят? Ты их выдумал!
– Чеки, Генка. Переводы. Всё задокументировано.
Он развернулся и ушёл к машине. На полпути обернулся.
– Я подам на тебя в суд.
– Подавай, – ответил я. – Я тоже подам.
Машина уехала. Пыль осела. Я остался стоять посреди участка, между двумя половинами – моей, перекопанной и покалеченной, и его, с огрызком сарая и аккуратной поленницей.
И подумал: мы с ним на этом участке играли в прятки, когда мне было семь, а ему – тринадцать. Он тогда всегда находил меня первым, потому что я прятался в одном и том же месте – за этим самым сараем.
Теперь прятаться негде.
***
Мать позвонила вечером.
– Рома, ты зачем сарай сломал?
Голос тихий, надтреснутый. Я представил её – маленькая, в вязаной кофте, сидит на кухне, телефон прижат к уху обеими руками.
– Мам, он стоял на моей земле.
– Какая разница – на чьей? Это папин сарай. Папа его строил.
– Мам, Генка залил мои грядки бетоном. За одну ночь. Я вложил в них сто восемьдесят тысяч.
Она замолчала. Я слышал, как она дышит – тяжело, с присвистом.
– Мам?
– Зачем вы так? – прошептала она. – Зачем? Отец бы посмотрел на вас и не узнал. Вы же братья. Одна кровь. А ведёте себя хуже чужих.
Я не знал, что ответить. Потому что она была права. И я был прав. И даже Генка, наверное, где-то в своей голове был прав. Только мы все были правы по-разному, и от этого становилось только хуже.
– Мам, я не мог по-другому.
– Мог, Рома. Мог прийти и сказать: Гена, давай разберёмся. Мог позвать кого-то третьего. Мог подождать.
– Я пять лет ждал, мам.
– А теперь что? Суды будут? Полиция?
Я молчал, потому что ответ был – да. И суды будут, и полиция. И мать это понимала лучше, чем я думал.
– Мне семьдесят лет, Рома. У меня давление двести. Я каждый раз, когда вы ссоритесь, пью корвалол стаканами. Ты думаешь, мне легко? Думаешь, я не вижу, что Генка неправ? Вижу. Но ты – ты же младший. Ты же всегда был умнее. Мог бы стерпеть.
– Стерпеть – значит согласиться.
– Стерпеть – значит не ломать. Не рушить. Потому что потом чинить некому.
Она замолчала. Потом сказала:
– Я устала. Не звони мне пока.
И положила трубку.
Я сидел на кухне и держал телефон в руке. Экран погас. А я всё сидел.
Наташа заглянула из комнаты.
– Мать?
Я кивнул.
Наташа подошла, села рядом. Положила руку мне на плечо. Мы сидели молча. За окном начинался дождь – первый по-настоящему летний, с громом и запахом мокрой земли.
Мокрой земли, в которой больше нет моих помидоров.
***
Прошло два месяца.
Генка подал заявление в полицию – порча имущества. Я подал встречный иск в суд – самовольная застройка на моей территории и уничтожение посадок. Теперь дело ведёт судья районного суда, и адвокат сказал, что разбирательство может растянуться на год.
Мы с Генкой не разговариваем. Совсем. Мать общается с каждым отдельно, но и с ней разговоры стали короткими – она звонит, спрашивает «как дела», я говорю «нормально», и мы прощаемся. Про участок она больше не спрашивает.
Я заново засадил грядки. Сезон упущен, помидоры уже не успеют вызреть, но я посадил редис, укроп и салат – то, что ещё можно было спасти. Алинка больше не ездит помогать. Говорит, ей неприятно видеть развалины сарая.
Генкина половина выглядит странно. Остаток сарая он разобрал до конца и сложил доски у забора. На месте, где стоял сарай, – голая земля. Поленница стоит, лавочка стоит. Но Генка не приезжает. Светлана – тоже.
Между нашими половинами – полоса земли шириной в метр, на которой не растёт ничего. Там, где был фундамент. Серая полоса, как шрам.
Иногда я стою у этой полосы и думаю: а если бы я тогда не трогал сарай? Если бы просто разбил бетон – и всё? Подал в суд, дождался решения.
А потом вспоминаю ту табличку Алинки, вмятую в бетон. «Черри Балконное чудо». Буквы размыло раствором, но я успел прочитать, прежде чем поднял.
И думаю: нет. Не мог я по-другому.
Или мог?
Вот и спрашиваю вас, люди. Правильно я сделал, что снёс сарай, который стоял на моей земле? Или надо было стерпеть и решать всё через суд, как нормальный человек? Может, тогда мать бы не плакала, а мы с Генкой хотя бы здоровались?
Как бы вы поступили?