Я знал, что этот день настанет. Знал, что мне придется сюда вернуться. Не просто так, по обязанности, а по-настоящему. Сесть на эту лавочку, налить три рюмки и рассказать всё, как есть. Следователь назвал бы это бредом. Ветеранский врач — контузией. Но когда ты видишь, как трое твоих друзей уходят один за другим с разницей в сорок дней, а их лица снятся тебе в горах под обстрелом, начинаешь верить в древние легенды. Особенно если у тебя в рюкзаке до сих пор лежит кусок сабли, которой ты убил человека.
Апрельский день выдался на удивление тёплым. Солнце уже припекало по-летнему, и только лёгкий ветерок колыхал макушки старых сосен на городском кладбище. В небе грациозно парил чёрный ворон, внимательно осматривая окрестности. Я проводил его взглядом и усмехнулся. Вечный страж. Сколько себя помню, эти птицы всегда появлялись рядом в важные моменты.
На кладбище было заметное оживление. Кто-то прорывал сорняки на могилах, кто-то вёл негромкую беседу, а в стороне трое мужиков молча глушили водку, закусывая редиской и крашеными яйцами. Пасха недавно была. Жизнь продолжалась.
Я подошёл к двум рядом стоящим памятникам из чёрного мрамора. На одной фотографии застыл весельчак Виталик, на другой — серьёзный Андрей. Чуть поодаль, но в той же секции, была и могила Глеба, но он лежал в другом конце кладбища, рядом с родителями. Тоже, выходит, неподалёку, но не вместе.
— Ну здравствуйте, друзья-товарищи, — я присел на корточки, положил ладонь на холодный камень. — Давно я вас не навещал, простите. Теперь чаще приходить буду. Закончилась моя служба, на пенсию отправили. Говорят: лечись, отдыхай, отвоевал ты своё.
Я достал из пакета три рюмки, непочатую бутылку, разлил. Две поставил на бетонные выступы у памятников, третью взял в руку.
Я помолчал, собираясь с мыслями. Двадцать пять лет прошло. Четверть века. А кажется, будто всё случилось вчера. И тот день в горах, и этот день на кладбище, и всё, что между ними.
Похоронены они рядом не случайно. Умерли они в один год с разницей в сорок дней. Был ещё и третий дружок, теперь уже мёртвый, и тоже разница в сорок дней, но похоронен он в другом месте. Я обернулся в сторону, где лежал Глеб, и мысленно чокнулся и с ним.
Первым ушёл Виталик. Я тогда как раз в армию собирался, повестка уже пришла. Мы все жили в одном районе, дружили с детского сада. Виталик всегда был самым заводным, самым жизнерадостным. Два года как из армии вернулся, Афганистан его не взял, пронесло. Работал на автобазе, за невестой ухаживал. И тут — нате вам. Нашли в лесу. Сидел, прислонившись к дубу, с дыркой от подбородка до затылка. Рядом обрез тульской одностволки валялся. Милиция быстро дело закрыла — суицид. Мать его, тётя Зина, месяц выла, не верила. И правильно делала. Какой суицид, если пацан жизни радовался?
Андрей умер ровно через сорок дней. Сорок дней со смерти Виталика. Мы ещё с поминок не отошли. Работал Андрей на «Кировце», возил большие трактора и экскаваторы на платформе. Опытный был водила, осторожный. А тут горный спуск, дорога серпантином. Тяжёлый «Камацу», говорят, тросы не выдержали, покатился по платформе и раздавил кабину вместе с Андреем. Тракторист, который на этом «Камацу» сидел, успел выпрыгнуть, ногу только сломал. А Андрея хоронили в закрытом гробу. Я на похоронах стоял и думал: ну как же так? Сорок дней — и второго нет.
А с Глебом вообще странная история. Глеб у нас был правильный. Не пил совсем, даже пиво. Курил редко, только за компанию. Смеялся над нами, говорил: «Сопьётесь на фиг, держите с меня пример, не пью, не курю и не тянет». И вот после смерти Андрея он будто сломался. Запил. Не просто запил, а в разнос пошёл. Месяц пил, второй. Начал чертей гонять, как бабки старые говорят. В психушку его клали, лечили. Вышел, вроде успокоился. А через сорок дней после Андрея нашли его дома. Сидел на кухне, голова запрокинута, горло перерезано от уха до уха. А рядом на полу валялся обломок какого-то старого клинка, ржавый, сломанный на три части. Экспертиза потом показала: старинная сталь, черкесская сабля, возможно, даже акинак. Откуда она у Глеба взялась? Никто не знал.
Тогда, двадцать пять лет назад, я не связал эти смерти. Ну, совпадение. Бывает. Трагическое стечение обстоятельств. Только вот мать Глеба, когда меня увидела, перекрестилась и сказала: «Это вам, мальчики, за то, что в горах сделали. Помяни моё слово, Саня, до тебя тоже очередь дойдёт».
Я выпил свою рюмку, занюхал рукавом, закурил. Дым поплыл вверх, смешиваясь с весенним воздухом.
— Жив я, тётя Нина, — сказал я тихо, будто она могла меня услышать. — Жив пока. Жизнь меня помотала, потрепала, но живой я, в отличие от пацанов. Почему-то тот черкес до меня не добрался. Хотя...
Я замолчал, вспоминая ту историю, которую никому и никогда не рассказывал целиком. Ни жене, ни сослуживцам, ни военному следователю, который оформлял тот бой.
— Расскажу вам, пацаны, — я поднял глаза на фотографии. — Хоть вас давно нет, но знаю, вы слышите меня. Война — дело не хитрое, или ты убьёшь, или тебя. Было это в аккурат после сорока дней со смерти Глеба. Мы вели бой в горах и попали под миномётный обстрел. Взрывной волной меня отбросило в сторону, и, скользя по снегу, я скатился вниз ущелья. Сильно ударился позвоночником, но большой сугроб смягчил удар. Я на какое-то время отключился. В глазах мутнела пелена, правая нога ныла, и я чувствовал тепло струящейся крови. Сквозь пелену я увидел склонившегося надо мной бородатого горца с кинжалом в руке. Он улыбнулся золотозубой улыбкой, бормоча что-то на своём. Из последних сил я вытащил из ножен самодельный нож, сделанный из куска черкесской сабли... да, той самой... и махнул им наотмашь...
Я затянулся и долго смотрел, как тлеет сигарета.
— Очнулся я от звука вертушки. Рядом хрустели снегом наши разведчики, площадку расчищали для посадки. Я открыл глаза и осмотрелся. В моих ногах валялся бородатый моджахед с перерезанным горлом, а в руке у меня был зажат кусок сабли с запёкшейся кровью. Потом госпиталь, лечение, реабилитация... но это другая история. Я вот только не понял: избежал я мести черкесского воина или только отсрочил события?
Ворон снова каркнул где-то над головой. Я поднял голову — он сидел на ветке старого клёна и смотрел прямо на меня.
— Ладно, пацаны, — я поднялся, убрал пустую бутылку в пакет. — Я ещё приду. Мы ещё поговорим. Только вы уж простите меня, если что не так.
Я постоял минуту, глядя на две могилы, потом развернулся и пошёл к выходу. В голове уже прокручивалось то далёкое лето, когда мы были молодыми и глупыми, когда мы впервые увидели те сабли в музее, когда решились на ту страшную глупость в горах.
Наверное, стоит начать с самого начала. С того дня в краеведческом музее, когда четверо пацанов стояли у витрины с древним оружием и мечтали о приключениях. Мечтали, сами не зная, чем эти приключения обернутся.
У ворот кладбища я остановился и ещё раз посмотрел назад. Солнце уже клонилось к закату, длинные тени легли между крестами и памятниками. И надо всей этой картиной, описывая круги, парил всё тот же чёрный ворон.
Я сел в машину, завёл двигатель и поехал в сторону дома. Завтра я снова приду сюда. А сегодня... сегодня я начну вспоминать. Всё по порядку. Как оно было на самом деле.
В тот вечер, вернувшись с кладбища, я долго сидел на кухне, смотрел в окно и вспоминал. Воспоминания приходили обрывками, но один эпизод вставал перед глазами особенно ярко. Тот день в краеведческом музее, когда всё, по сути, и началось. Когда мы ещё были просто пацанами и не знали, что некоторые двери лучше не открывать.
Было это за год до армии, в мае. Солнце уже припекало, на улице стояла благодать, а мы почему-то забрели в музей. Наверное, потому что Виталик тогда всерьёз заболел идеей стать археологом. Насмотрелся фильмов про пирамиды и гробницы, зачитывался книгами про скифов и сарматов. Вот и таскал нас по музеям, когда выпадала свободная минутка.
В городском краеведческом музее посетителей было мало, хотя выходной день. Мы прошли мимо чучел птиц, мимо костей мамонта и остановились у стенда, посвящённого истории края. Самое интересное было в витрине с черкесским оружием, утварью и монетами. Четверо нас тогда собралось: я, Саша, Андрей, Виталик и Глеб. Мы столпились у стекла, разглядывая экспонаты.
— Смотрите, какие кинжалы и сабли! — Виталик чуть ли носом не прилипал к стеклу. В его больших голубых глазах блестели озорные искорки. — Сколько лет прошло, а они как новые. Вот бы нам такие. И где они интересно их взяли?
Андрей, который всегда любил показать свою осведомлённость, важно заложил руки за спину и начал вещать:
— Где-где... Да могилы они раскопали черкесские. Там знаешь сколько добра такого! Даже монеты золотые есть, византийские, и украшения всякие. Дед мой живёт в Широкой щели, так он рассказывал: там этих могил — тьма. В прошлом году там археологи копали, видать, это всё оттуда.
Он размахивал руками, изображая из себя знатока. Мы слушали с интересом.
— Я наверное буду археологом, — задумчиво протянул Виталик. — Классная профессия. Окунуться в мир прошлого. Представляете: держать в руках вещь, которой тысяча лет?
— А чего откладывать? Каникулы скоро! — Андрей аж подпрыгнул от возбуждения. — Давайте вместе в деревню к деду поедем. Там этих могил полно, раскопаем да возьмём себе много разных разностей. Разбогатеем! Представляете, продадим что-нибудь — и у нас свои деньги.
Глеб, который до этого молча разглядывал кинжал с узорчатой рукоятью, вдруг нахмурился и повернулся к нам.
— Грех это, пацаны. Нельзя мёртвых тревожить. Вот если бы какой-то арсенал был закопан, без мертвяков, тогда другое дело. А так — нехорошо.
Виталик сразу набычился:
— Да ты просто трус, хотя и на год нас старше. — Он злорадно ухмыльнулся. — Не хочешь — сиди дома, а мы откопаем да и возьмём себе всё. Будет тебя жаба жрать, когда мы приедем при деньгах и с настоящими кинжалами.
Я посмотрел на Глеба. Тот стоял спокойно, только желваки на скулах заходили. Глеб вообще был парнем основательным, не то что мы, сорвиголовы. Он из-за своего серьёзного отношения к жизни казался старше, хотя по возрасту был как раз с нами.
— Ладно, — сказал я, чтобы сгладить напряжение. — Нужно подумать. Может, ещё родители не пустят. Это ж в горы идти, не в парке гулять.
— Пустят, если нормально попросимся, — отмахнулся Андрей. — Скажем, к деду на каникулы поехали, помогать по хозяйству. А дед мой мужик хороший, он не выдаст, если мы ему скажем, что в лес ходим грибы собирать.
— Какие в июне грибы? — усомнился Глеб.
— Ну, ягоды там, щавель, — нашёлся Андрей. — Не боись, придумаем.
Мы ещё постояли у витрины, рассматривая сломанные сабли и потускневшие монеты. Виталик даже сфотографировал кое-что на телефон, который ему недавно родители купили. Он всё прикидывал, где примерно могут быть такие захоронения, какие ориентиры искать.
— Ты у деда спроси, — говорил он Андрею. — Пусть покажет места, где археологи копали. Или где старые курганы есть. Главное — найти дубы. В одной книжке я читал: черкесы всегда сажали дубы над могилами своих воинов. Если в лесу одинокий дуб стоит среди поляны, значит, под ним что-то есть.
— Ага, или просто дуб вырос, — буркнул Глеб. Но его уже никто не слушал.
Из музея мы вышли в отличном настроении. Андрей и Виталик уже строили планы, делили будущие сокровища, спорили, кому что достанется. Глеб шёл молча, поглядывая на меня.
— Ты как, Сань, серьёзно с ними? — спросил он тихо, когда мы отстали от первых двух.
— Не знаю, — честно ответил я. — С одной стороны, интересно. С другой... ты прав, нехорошо это. Мёртвых тревожить.
— Во-во. У меня бабка всегда говорит: не тронь чужого, особенно ушедших. Они своё прожили, мы своё должны жить. И потом, — Глеб понизил голос, — ты же знаешь этих двоих. У них ветер в голове. Виталик вон любой примете рассмеётся в лицо. А Андрей — он заводила, за ним хоть в огонь. А нам с тобой отвечать?
Я пожал плечами. Тогда я не придал его словам особого значения. Подумаешь, суеверия. Но Глеб был прав в одном: удержать Андрея и Виталика, если они что-то вбили себе в голову, было невозможно.
Домой мы расходились в сумерках. Лето уже чувствовалось в воздухе, тёплом и густом, пахло сиренью и молодой листвой. Виталик на прощание крикнул:
— Значит, решено! Первая неделя июля — мы на каникулах. Андрюха, ты с дедом договаривайся. Я лопаты возьму, у отца в гараже есть. Глеб, если не трус — приходи. Саня, ты с нами?
Я не ответил, только махнул рукой. Идти или нет, я тогда ещё не решил. Но судьба, как видно, уже всё решила за меня.
Две недели пролетели быстро. Андрей отрапортовал, что с дедом договорился — тот будет рад внуку с друзьями, только предупредил, чтобы в лес далеко не ходили, потому что зверей много и обрывы опасные. Но мы-то знали, что пойдём именно далеко.
Виталик подготовился основательно: нашёл в интернете карты, распечатал снимки со спутника, отметил предполагаемые места древних захоронений. Андрей принёс отцовский лом и кирку. Я всё ещё колебался, но Глеб в конце концов сказал:
— Если ты не пойдёшь, кто их остановит, если что? Вдруг они там глупостей наделают. А ты хоть присмотришь.
Это решило дело. Мы собрались впятером? Нет, нас было четверо: я, Андрей, Виталик и Глеб. Так и отправились.
Поезд, потом автобус, потом пешком несколько километров до Широкой щели. Дед Андрея, сухой старик с седыми усами, встретил нас на пороге, окинул цепким взглядом.
— Ну, проходите, горе-туристы. — Он усмехнулся в усы. — Знаю я, зачем вы приехали. Внучок мне уже проболтался. Только вы это... осторожнее там. Места у нас не простые.
— Дед, ну ты опять за своё, — заныл Андрей. — Какие там не простые? Лес как лес.
— Лес-то лес, — старик почесал затылок. — А только наши старики говорили: не всякое место для живых. Там, где дубы старые стоят, особенно поодиночке, там спать нельзя, там и сидеть не стоит. А уж копать под ними — последнее дело.
Мы переглянулись. Виталик прыснул, но быстро сделал серьёзное лицо.
— Мы, дедушка, просто погулять, воздухом подышать. А если что интересное найдём — так это для науки.
— Для науки — оно конечно, — дед покосился на наши рюкзаки, из которых торчали черенки лопат. — Ладно, дело ваше. Моё предупредить. А теперь марш мыться и за стол, бабка вас заждалась.
Вечер прошёл в тёплой деревенской суете. Бабушка Андрея накормила нас до отвала пирожками, напоила парным молоком. Мы улеглись на сеновале, и ещё долго шептались, строя планы на завтра.
— Я знаю одно место, — горячо шептал Андрей. — Мы с дедом когда-то ходили за дровами, видели полянку. Там дуб такой старый, огромный, а вокруг него бугор и камни торчат. Дед тогда сказал: «Не ходи туда, Андрюха, там могила». Я и не пошёл. А теперь вот...
— Завтра глянем, — отозвался Виталик.
Я лежал на спине, смотрел в щели между досками крыши на звёзды и думал о том, что сказал дед. «Не для живых место». Глупости, конечно. Но почему-то на душе было неспокойно.
Глеб рядом вздохнул во сне. А мне всё чудилось, что в темноте кто-то смотрит на нас с той поляны, из-под старого дуба. Глупости, повторил я про себя. Просто нервы.
Утро встретило нас ярким солнцем и росой на траве. Мы быстро перекусили, сунули в рюкзаки бутерброды, воду, инструменты и двинулись в горы. Дед только покачал головой, глядя нам вслед.
Тропинка петляла среди густого леса, то поднимаясь, то опускаясь. Мы шли почти час, пока Андрей не остановился:
— Вроде здесь. Сейчас свернём вон к тому ручью, а там за подъёмом будет поляна.
Ручей журчал по камням, вода в нём была ледяная и чистая. Мы перешли его по брёвнышку и начали подниматься. Лес расступился, и мы вышли на поляну.
Она была именно такой, как описывал Андрей. Посредине возвышался огромный дуб, старый, разлапистый. Его ствол в три обхвата был покрыт замшелой корой, а ветви тянулись к небу, словно руки. Вокруг дуба земля заметно вздымалась холмом, и кое-где из травы торчали серые камни, поросшие мхом. На одном из них я разглядел какие-то знаки — то ли буквы, то ли просто трещины от времени.
— Вот оно, — выдохнул Виталик. — Точно могила. Смотрите, камни по кругу, холм. А дуб какой! Точно воина хоронили.
Глеб молчал, оглядываясь. Я тоже чувствовал себя неуютно. На поляне было тихо, даже птицы не пели. Только ветер шелестел в листве, да где-то далеко каркнул ворон.
— Ну что, за работу? — Андрей сбросил рюкзак и достал лопату.
Мы стояли в нерешительности. Солнце поднялось уже высоко, припекало плечи. Идея, казавшаяся такой захватывающей в городе, сейчас, на этой молчаливой поляне, выглядела иначе.
— Давайте сначала поедим, — предложил я. — Дорога была неблизкая, надо подкрепиться.
— Дело говоришь, — согласился Виталик.
Мы расселись на траву, разложили бутерброды. Еда не лезла в горло, но мы жевали молча, поглядывая на холм. Глеб сидел отдельно, обхватив колени руками.
— Ну что, наполнили брюхи? — Виталик вскочил первым. — Давайте уж начнём, а то до вечера не управимся. — Он скомандовал на правах будущего археолога.
Андрей подхватил лом, Глеб взял кирку, мне досталась лопата. Виталик тоже схватил лопату. Мы подошли к холму.
— Снимаем дёрн аккуратно, — распорядился Виталик. — Потом камни отбрасываем в сторону.
Лопаты врезались в землю. Работа закипела. Но вскоре мы поняли, что просто так не раскопаешь — мешали корни дуба, толстые, упругие, они оплетали холм, словно охраняли то, что было внутри. Пришлось пустить в ход топоры.
Я рубил корень и чувствовал, как под лопатой что-то пружинит. Глеб работал киркой, разбивая плотную глину. Андрей и Виталик орудовали лопатами, отбрасывая землю.
Вдруг лом, которым ковырял Виталик, резко провалился в пустоту, и звонко ударился обо что-то металлическое или каменное. Мы замерли.
— Есть! — закричал Виталик.
Все бросились к нему. В яме, которую мы вырыли, виднелся край серо-жёлтой каменной плиты.
В этот момент на ветку дуба, прямо над нами, приземлился огромный чёрный ворон. Он громко каркнул, и от этого звука у меня мороз пробежал по коже.
— Пацаны, может, бросим всё? — сказал я, поднимая голову на птицу. — Примета плохая. Ну их на фиг эти кинжалы и монеты.
— Да брось ты, Сань, — отмахнулся Андрей. — Чушь это собачья, суеверия.
Он поднял с земли камень и запустил в ворона. Птица ловко увернулась, каркнула ещё раз, взмахнула крыльями и взмыла высоко вверх, исчезнув за ветками деревьев.
— Видишь, улетел, — усмехнулся Андрей. — Не судьба ему тут сидеть. Давай, Виталик, поднажми.
Я промолчал, но на душе стало ещё тревожнее. Ворон улетел, но его крик будто застрял в ушах. Глеб переглянулся со мной, и я понял, что он чувствует то же самое.
Но работа продолжилась. Мы расширили яму, обкопали плиту со всех сторон. Она была массивной, явно закрывала вход в погребение.
— Сейчас попробуем сдвинуть, — скомандовал Виталик. — Вставляем лом и дружно надавили.
Мы вставили лом в щель между плитой и стенкой ямы, навалились все вчетвером. Плита поддалась не сразу, но потом с глухим скрежетом сдвинулась и сползла в сторону, открывая тёмный провал.
В лицо пахнуло сыростью и чем-то сладковатым, незнакомым. Мы заглянули внутрь. На дне, на глубине около метра, лежал скелет. Огромный, явно больше обычного человека. Он был облачён в остатки кольчуги, которая превратилась в рыжую труху, но всё ещё держала форму. Череп был слегка повёрнут в сторону, тёмные провалы глазниц смотрели прямо на нас.
— Ни фига себе, великан! — выдохнул Глеб. — Точно какой-то великий воин.
Я смотрел на скелет и не мог отвести взгляд. Рядом с правой рукой стоял глиняный кувшин, покрытый пылью, а на нём лежали три перекрещенных куска сломанной сабли. На поясе воина висел кинжал в ножнах, от которых осталась лишь кожаная крошка. Слева, у кисти руки, рассыпались монеты — мелкие, тёмные, кое-где блестели серебром. Рядом виднелась горстка истлевшей ткани — видимо, мешочек, в котором когда-то лежали деньги и украшения.
— Смотрите, у него дырка в черепе, — тихо сказал Виталик. — От подбородка до затылка. Видать, копьём пробили.
Я присмотрелся: да, через лицевую кость и дальше, через весь череп, зияло сквозное отверстие. Смерть была страшной и мгновенной.
Мы молчали, потрясённые зрелищем. А потом Виталик не выдержал. Он резко наклонился и схватил кинжал с пояса скелета.
— Осторожно! — крикнул я, но было поздно.
Виталик дёрнул руку, и кинжал выскочил из истлевших ножен. Виталик охнул и отдёрнул ладонь — на пальце выступила кровь. Он порезался о лезвие, которое, несмотря на века, оставалось острым.
— Блин, какой он острый! — выругался он, тряся рукой. Несколько капель крови упали на край могильной плиты и на череп воина.
— Ха, это мертвец тебе отомстил! — засмеялся Андрей, но смех его прозвучал натянуто.
— Да пошёл он... — Виталик зло выругался и, размахнувшись, пнул череп ногой. Череп отлетел на полметра, стукнулся о стенку ямы и клацнул зубами, словно хотел что-то сказать.
— Ты что делаешь?! — я схватил Виталика за плечо. — Совсем сдурел?
— А что такого? Мертвяку уже всё равно, — огрызнулся он, но в глазах его мелькнула тень страха, которую он тут же подавил.
Глеб молча подошёл, наклонился над кувшином. Он осторожно снял три обломка сабли и положил их рядом.
— Там что-то есть, — сказал он и заглянул внутрь. Потом отпрянул: — Там вино! Пахнет вином, сладким таким.
— Давай выпьем по чуть-чуть, за упокой души усопшего, — предложил я, чувствуя, что надо как-то загладить кощунство.
— Идея! — Андрей потянулся к кувшину.
Но Глеб вдруг резко подскочил и выбил кувшин из его рук. Глиняный сосуд упал на плиту и разбился вдребезги. Буро-зелёная пахучая жидкость растеклась по камню и впиталась в землю.
— Вы охренели? — заорал Андрей. — Ты чего творишь?
— А вы чего? — Глеб стоял, тяжело дыша. — Вы вошли... алкаши! Хотите пить из могилы? Да вы с ума сошли.
— Да ладно, не ссорьтесь, — я попытался их успокоить. — Пошлите лучше умоемся да перекусим. Вон ручей рядом.
Андрей зло посмотрел на Глеба, но спорить не стал. Он достал из рюкзака тушёнку и бутылку красного вина, которую прихватил из дома.
— Помянуть по-любому надо, — буркнул он. — Только нормальным вином.
Мы отошли к ручью, умылись, разложили еду. Андрей разлил вино по кружкам. Я взял свою, Саша молча взял. Виталик тоже. Глеб отошёл в сторону и угрюмо жевал бутерброд.
— Сопьётесь, идиоты, — проворчал он. — Чертей потом гонять будете.
— Да ладно тебе, Глеб, — отозвался Андрей. — Мы же по чуть-чуть, для поднятия тонуса. И за упокой черкесса.
Мы выпили. Вино оказалось терпким и кисловатым, но после воды в самый раз.
— Ладно, надо решить, что берём, — Виталик уже оправился от пореза и сиял. — Кинжал мой, я первый схватил.
— А сабля? — спросил Андрей. — Там три куска, нас трое. Давай поделим.
— А я? — спросил я.
— А ты не брал, ты в стороне стоял, — отрезал Виталик. — Или хочешь монеты? Монет много.
Я покачал головой. Мне ничего не хотелось брать из этой могилы.
— Монеты давай поделим, — предложил Андрей. — Насыплем на плиту и с закрытыми глазами каждый возьмёт сколько попадётся. Честно.
Так и сделали. Мы подошли к могиле, ссыпали монеты на камень, смешали их. Потом по очереди, закрыв глаза, загребали горстки и рассовывали по карманам. Мне досталось немного — штук десять мелких медяков и один серебряный. Я сунул их в карман джинсов, даже не разглядывая.
Куски сабли разделили по-честному на троих: Виталику кинжал, Андрею и Глебу по обломку клинка. Глеб взял свой кусок нехотя, словно против воли.
— Ну что, темнеет уже, — Андрей посмотрел на небо. — Надо собираться, нам ещё пилить до деревни.
Мы начали укладывать инструменты. Я подошёл к могиле и заглянул в неё. Скелет лежал развороченный, череп валялся в стороне. Мне стало не по себе.
— Пацаны, давайте плиту на место сдвинем, — предложил я. — Не по-людски так оставлять.
— Да ну его, — махнул рукой Андрей. — Ему уже всё равно.
Он упёрся ногами в край плиты и толкнул. Плита сдвинулась, покатилась по насыпи и с грохотом упала ребром прямо в могилу. Раздался отчётливый хруст костей.
— Во, теперь на месте, — усмехнулся Андрей. — Закапывай.
Я промолчал. Мы быстро забросали яму землёй, притоптали, набросали сверху дёрн и ветки. Старались сделать так, чтобы никто не догадался о раскопе. Когда закончили, уже смеркалось. Над поляной кружили вороны, их карканье разносилось далеко по лесу.
Мы забрали рюкзаки и пошли обратно. Уставшие, грязные, но довольные. Только Глеб всю дорогу молчал и оглядывался.
Я нёс в кармане тяжёлые монеты и думал о том, что мы натворили. А когда обернулся в последний раз, увидел, как над свежезакопанной могилой сгущается ночной туман, и старый ворон садится на ветку дуба.
До деревни добрались затемно. Дед Андрея встретил нас на крыльце, глянул хмуро и ничего не сказал. Только головой покачал и ушёл в дом. Бабушка накормила нас ужином, но за столом стояла тишина. Каждый думал о своём.
Ночью на сеновале я долго не мог уснуть. Монеты жгли карман. Я достал одну, посмотрел при свете луны — на ней угадывалось какое-то изображение, всадник или зверь, но разобрать было невозможно. Спрятал обратно и закрыл глаза.
Снился мне в ту ночь тот великан из могилы. Он стоял надо мной, огромный, в кольчуге, и протягивал руку, словно что-то просил. Я проснулся в холодном поту. За стеной тихо переговаривались Глеб и Андрей.
— Тебе не кажется, что мы зря это сделали? — донёсся шёпот Глеба.
— Всё нормально, — ответил Андрей. — Спи, завтра поедем домой, и дело с концом.
Но я знал, что делом с концом не кончится. И оказался прав.
Из деревни мы уехали на следующий день. Дед Андрея провожал нас молча, только на прощание задержал меня за локоть и тихо сказал:
— Ты, парень, присматривай за ними. Особливо за тем, который кинжал взял. Не к добру это.
Я кивнул, хотя тогда не придал его словам особого значения. Мало ли что старикам кажется. В поезде всю дорогу шутили, вспоминали, как Виталик порезался и как череп клацнул зубами. Только Глеб молчал, глядел в окно на проплывающие леса и поля.
— Ты чего, Глеб? — спросил я его, когда Андрей с Виталиком ушли в тамбур курить.
— Не знаю, Сань. — Он повернулся ко мне, и я увидел в его глазах то, чего раньше не замечал: тревогу. — Мне всё время кажется, что за нами кто-то смотрит. В лесу, пока копали, а теперь и тут, в поезде.
— Брось, — я похлопал его по плечу. — Нервы. Вон у Виталика палец заживает, и то веселее всех.
— Палец, — усмехнулся Глеб. — А ты видел, как кровь его на череп попала? Я видел. Будто впиталась.
— Перестань, — отрезал я, хотя внутри шевельнулось неприятное. — Всё нормально будет.
В городе мы разошлись по домам. Договорились встретиться через пару дней, похвастаться находками перед другими пацанами. Но встретиться нам было не суждено.
Первые две недели после возвращения прошли спокойно. Я жил обычной жизнью, помогал матери по хозяйству, готовился к поступлению в училище. Монеты, которые я привёз, лежали в спичечном коробке под кроватью. Я несколько раз доставал их, разглядывал, но ничего особенного не чувствовал. Просто старые медяки, каких в музее полно.
С Виталиком мы виделись пару раз. Он был возбуждённый, всё рассказывал про свой кинжал, показывал его знакомым. Кинжал и правда был красивый: чёрный от времени, но с сохранившимся узором на рукояти. Виталик вычистил его, даже наточил немного.
— Представляешь, — говорил он, размахивая клинком, — я теперь как тот воин. Может, он мне силу свою передаст.
— Выбрось ты эту дрянь, — посоветовал я. — Не к добру она.
— Эх ты, — отмахнулся Виталик. — Суеверный как бабка.
Через три недели после нашей вылазки Виталик перестал выходить на связь. Сначала мы не придали значения — мало ли, дела. Но когда прошла ещё неделя, а он не отвечал на звонки, мы с Андреем пошли к нему домой.
Дверь открыла его мать, тётя Зина. Она была заплаканная, с красными глазами.
— Нету его, — сказала она глухо. — Ушёл и не вернулся.
— Как ушёл? — не понял Андрей.
— А так. Неделю назад сказал, что в лес пойдёт, по грибы. Я ему: какие грибы в июне? А он отмахнулся, мол, прогуляться надо. И ушёл. С утра ушёл, и нету.
— А милиция? — спросил я.
— Милиция ищет, да только где его найдёшь, — тётя Зина всхлипнула. — Леса вон какие.
Мы ушли от неё подавленные. Андрей молчал, только губы сжимал. Глеб, когда узнал, побелел как полотно.
— Я же говорил, — прошептал он. — Я же говорил.
— Не каркай, — оборвал его Андрей. — Найдётся.
Виталика нашли через десять дней. В лесу, в том самом, где мы копали, только с другой стороны оврага. Нашли случайно грибники, которые, несмотря на ранний сезон, забрели в те края.
Мне позвонил Андрей. Голос у него был чужой, сдавленный.
— Саня, Виталика нашли. Ты садись.
— Что с ним? — спросил я, хотя уже знал ответ.
— Мёртвый. Сидел под дубом, прислонившись. Рядом обрез лежал, отцовский, из ружья самопального. А у него... у него дырка от подбородка до затылка. Прямо навылет.
У меня ноги подкосились. Я сел на табуретку, прижал трубку к уху.
— Как от подбородка?
— Вот так. Следователь сказал — самоубийство. Дескать, дуло под подбородок и выстрел. Только зачем ему стреляться, если он жить хотел? И обрез тот... он же его никогда не брал, боялся. А тут взял и пошёл в лес.
Я вспомнил череп великана с точно такой же дырой. Вспомнил, как Виталик пнул его, и тот клацнул зубами. Вспомнил, как кровь Виталика упала на камень.
— Где кинжал? — спросил я вдруг.
— Что?
— Кинжал, который он взял из могилы. Где он?
— Не знаю, — растерянно ответил Андрей. — Не было при нём ничего. Только обрез и всё.
— Понял, — сказал я. — Я приеду.
Похороны были через два дня. Тётя Зина рыдала так, что сердце разрывалось. Хоронили Виталика в закрытом гробу. Мы стояли втроём — я, Андрей и Глеб. Глеб был бледный, молчаливый, ни с кем не разговаривал.
Поминки прошли как в тумане. Пили, ели, говорили, какой Виталик был хороший парень. А я смотрел на его фотографию и думал о проклятии. О том, что если оно существует, то нам остальным тоже не жить.
Вечером после поминок мы сидели в беседке во дворе Глеба. Андрей курил одну за одной, Глеб молча сжимал в руке кусок сабли, который он взял из могилы.
— Надо их вернуть, — вдруг сказал Глеб. — Надо отнести обратно.
— Что вернуть? — не понял Андрей.
— Саблю. Кинжал. Монеты. Всё, что взяли. Надо закопать обратно.
— Ты с ума сошёл, — Андрей покачал головой. — Как ты закопаешь, если там уже всё зарыто? Да и могилу ту мы заровняли, хрен найдёшь.
— Найдём, — упрямо сказал Глеб. — Я запомнил место. Тот дуб, камни. Найдём и вернём.
— А что толку? — возразил я. — Виталика уже не вернёшь.
— Но мы хотя бы попробуем, — Глеб поднял на меня глаза. — Я не хочу так умирать, Саня. Не хочу, чтобы меня нашли под деревом с дырой в голове.
Мне стало страшно от его слов. Я вдруг понял, что он прав. Что все эти совпадения — не совпадения. Что-то пришло за нами из той могилы. И оно не успокоится, пока не заберёт всех.
— А ты? — спросил я Андрея. — Что думаешь?
Андрей долго молчал, потом раздавил окурок и сказал:
— Глеб прав. Надо попробовать. Только когда?
— Сорок дней, — тихо произнёс Глеб. — У Виталика через сорок дней будет. Может, тогда и надо. Чтобы как положено, помянуть и вернуть.
Мы договорились встретиться через месяц, за несколько дней до сороковин. Но судьба распорядилась иначе.
Через две недели после смерти Виталика Андрей пропал. То есть не пропал совсем, но перестал отвечать на звонки. Я звонил ему домой, трубку брала его мать и говорила, что он уехал к деду в деревню, хочет побыть один. Странно, подумал я, ведь мы договаривались вместе ехать.
А через три дня мне позвонили из больницы. Голос в трубке был незнакомый, официальный:
— Вы Александр? Друг Андрея?
— Да, — ответил я, чувствуя, как холодеет внутри.
— Приезжайте в морг. Нужно опознать.
Я не помню, как добрался. Помню только белые стены, запах формалина и лицо Андрея матери, которая сидела на стуле и раскачивалась вперёд-назад.
— Как это случилось? — спросил я у следователя.
— Работал он на "Кировце", — начал тот устало. — Возил платформу с тяжёлой техникой. На горном спуске тросы не выдержали, трактор покатился и раздавил кабину. Водитель погиб на месте.
— Какой трактор? — спросил я, хотя какая разница.
— "Камацу". Японский, тяжёлый. Тракторист, который на нём сидел, успел выпрыгнуть, ногу сломал. А ваш друг...
Я вышел из морга на ватных ногах. Сел на скамейку и долго сидел, глядя в одну точку. Сорок дней. Ровно сорок дней прошло со смерти Виталика. И Андрей погиб. Раздавлен. Как те кости под могильной плитой, которую он сдвинул ногой.
Глеба я нашёл у него дома. Он сидел на кухне с куском сабли в руках и тупо смотрел на лезвие.
— Ты слышал? — спросил я.
— Слышал, — ответил он, не поднимая головы. — Наша очередь, Саня. Теперь моя. А потом твоя.
— Мы поедем, — сказал я решительно. — Завтра же поедем в ту деревню, найдём могилу и всё вернём.
— Поздно, — Глеб покачал головой. — Не вернёшь. Я чувствую, поздно.
— Не говори глупостей, — я схватил его за плечи. — Мы поедем вместе. Вернём эту саблю, кинжал, монеты. Попросим прощения у того воина. И всё будет хорошо.
Глеб поднял на меня глаза. Они были пустые, словно выцветшие.
— Хорошо уже не будет, Саня. Никогда не будет.
На похоронах Андрея я стоял рядом с Глебом. Хоронили в закрытом гробу — то, что осталось от него, собирали по кускам. Мать Андрея не плакала, она просто сидела и молчала, глядя в одну точку. Бабушка приехала из деревни, та самая, что кормила нас пирожками. Она подошла ко мне и положила руку на плечо.
— Предупреждала я вас, сынок. Предупреждала. Не слушали старую.
— Бабушка, — спросил я шёпотом. — Что нам делать? Как исправить?
— Никак, — она покачала седой головой. — Что взято из могилы, то назад не вернёшь. Только если кровью залить. Кровью того, кто взял.
Я отшатнулся.
— Кровью? Как это?
— А так. Душа воина не успокоится, пока своё не получит. Ваши друзья отдали долг. Ты и Глеб остались.
Я посмотрел на Глеба. Он стоял бледный, сжимая в кармане кусок сабли. И я понял: нам не скрыться. Не спрятаться. Этот воин из могилы придёт за каждым.
Вечером, после поминок, мы сидели в той же беседке. Глеб молчал, я не знал, что говорить. Наконец он поднялся.
— Я пошёл, Саня. Завтра увидимся.
— Может, ко мне пойдём? — предложил я. — Не хочу один.
— Не надо, — он покачал головой. — Мне надо одному. Подумать.
Я смотрел, как он уходит в темноту. И вдруг мне показалось, что над ним, высоко в небе, кружит чёрный ворон. Я зажмурился, открыл глаза — никого. Только фонарь качался на ветру.
Глеб продержался сорок дней. Ровно сорок дней после смерти Андрея. Я звонил ему каждый день, приходил, но он отгораживался, говорил, что всё нормально, что он справляется. А потом перестал брать трубку.
Я нашёл его сам. Дверь в его квартиру была не заперта. Я вошёл и сразу понял: случилось. В коридоре пахло чем-то тяжёлым, металлическим. Глеб сидел на кухне, откинувшись на спинку стула. Голова была запрокинута, и я увидел страшный разрез на горле — от уха до уха. В правой руке он сжимал обломок сабли, тот самый, что мы взяли из могилы. Лезвие было в крови.
Я не помню, как вызвал милицию. Не помню, что говорил. Помню только, что когда следователь спросил, откуда у погибшего этот странный нож, я ответил: не знаю. Нашёл где-то, наверное.
Самоубийство, решили в милиции. Психическое расстройство на почве потери друзей. Дело закрыли.
Я остался один. Трое моих друзей лежали в земле, и каждый умер ровно через сорок дней после предыдущего. Я пересчитал даты: Виталик — сорок дней после раскопок, Андрей — сорок после Виталика, Глеб — сорок после Андрея. И все их смерти были копией того, что они сделали с воином.
Виталик пнул череп с дырой — получил такую же дыру. Андрей сдвинул плиту и раздавил кости — его самого раздавило. Глеб разбил кувшин с вином — ему перерезали горло. А я? Я только смотрел. Я не брал оружия, не пинал череп, не разбивал кувшин. Я взял только несколько монет. Может, поэтому я ещё жив?
Через неделю после смерти Глеба я ушёл в армию. Подальше от этого города, от этих воспоминаний, от могил. Я думал, что там, на службе, смогу забыть. Но война сама нашла меня.
В тот день, когда я уезжал на поезде, на перроне кружили вороны. Проводница сказала: к перемене погоды. А я смотрел на них и думал: нет, не к погоде. Ко мне. Они пришли за мной.
Но я ошибся. Они не пришли за мной. Они пришли, чтобы я пришёл к ним. В те горы, где всё началось. Где под старым дубом лежит воин, который ждёт, когда я верну то, что принадлежит ему по праву.
Я закрываю глаза и вижу ту поляну. Вижу дуб, камни, сломанную плиту. И чувствую, что наш разговор ещё не окончен. Что через сорок дней после Глеба должна была наступить моя очередь. Но я уехал. Я спрятался за тысячи километров. И теперь воин идёт ко мне сам.
Сорок дней после смерти Глеба выпали на конец сентября. Я уже был в учебке, за тысячу километров от дома, от тех гор, от той поляны. Но даже здесь, в казарме, среди чужих людей и железных кроватей, я чувствовал, что за мной наблюдают. По ночам я просыпался от малейшего шороха и долго лежал с открытыми глазами, вслушиваясь в дыхание сослуживцев. Мне всё казалось, что в темноте кто-то стоит, смотрит на меня чёрными провалами глазниц.
Я никому не рассказывал о том, что случилось летом. Держал всё в себе, надеясь, что время лечит. Но время не лечило. Оно просто отодвигало неизбежное.
Теперь, сидя на лавочке между двух могил, я смотрел на фотографии друзей и понимал: всё это время я бежал. Бежал от правды, от страха, от того воина, который ждал меня под старым дубом. Я налил ещё по одной и закурил.
— Вы уж простите меня, пацаны, что тогда не смог вас уберечь, — сказал я тихо. — Глеб прав был, когда говорил, что не надо лезть. А я не остановил. Мог бы, но не остановил.
Ворон снова каркнул где-то над головой. Я поднял глаза — он сидел на кресте соседней могилы и смотрел на меня в упор.
Я отвёл взгляд и продолжил свой рассказ, обращаясь к тем, кто лежал под камнем.
Вы знаете, я ведь потом много раз прокручивал в голове тот день. Каждую мелочь, каждое движение. Виталик, когда кинжал схватил, он же не просто так порезался. Он будто кровь свою тому воину отдал. Как жертву. А Андрей с плитой... Он же специально её ногой толкнул, чтобы не возиться. И кости хрустнули. Я до сих пор этот хруст слышу, когда засыпаю.
Я затянулся, выпустил дым вверх.
А Глеб... Глеб единственный, кто пытался нас остановить. Он кувшин разбил, чтобы мы не пили из могилы. Он чувствовал, что нельзя. И саблю взял нехотя, только потому что Андрей настоял. А получил самую страшную смерть. Ножом по горлу. Тем самым обломком.
Я замолчал, потому что голос начал срываться. Двадцать пять лет прошло, а больно до сих пор.
Помните, я тогда спросил у бабушки Андрея на похоронах: как исправить? Она сказала: только кровью того, кто взял. Я думал тогда, что речь о нас. Что мы все умрём по очереди. Трое умерли. Я остался. Я взял монеты. Всего несколько штук, мелочь. Но взял. Значит, моя очередь должна была наступить после Глеба. Через сорок дней.
Я ждал. Каждый день считал. Сорок дней после Глеба прошло, а я живой. Пятьдесят прошло — живой. Месяц, два, полгода. Я начал думать, что пронесло. Что тот воин удовлетворился тремя смертями, а меня помиловал за то, что я не пинал череп и не брал оружие.
Глупый был. Разве такое прощают?
Я перевел взгляд на могилу Глеба, которая виднелась вдалеке. Потом снова на фотографии Виталика и Андрея.
Я ведь тогда, после смерти Глеба, сразу в военкомат побежал. Попросился в армию, хоть могли дать отсрочку. Мать плакала, не понимала, зачем я тороплюсь. А я просто хотел уехать. Подальше от этого города, от этих улиц, от леса, где мы копали. Думал, что если сменю место, то и судьбу обману.
Дурак. Судьбу не обманешь. Она сама тебя найдёт, где бы ты ни был.
Учебка пролетела быстро. Я попал в разведку, готовили серьёзно. Командиры говорили: ты, Саша, будто не в первый раз за лопату берёшься, так хорошо окопы роешь. А я молчал. Не рассказывать же им, что я могилы копать учился на тех холмах.
После учебки — распределение. Северный Кавказ, горы. Я когда услышал, чуть не рассмеялся. Горы. Те самые горы, только с другой стороны хребта. Я думал: вот оно, судьба. Не отпускает.
Первые полгода службы прошли спокойно. Выходили на задания, возвращались. Я старался не думать о том, что случилось. Работал, как все, даже лучше. Командиры хвалили, говорили: из тебя, Саша, толк выйдет.
А потом был тот бой.
Я помню каждую секунду того дня. Утро началось обычно — подъём, завтрак, построение. Получили задачу: проверить ущелье, по данным разведки там могли быть склады с оружием. Пошли на трёх БТРах. Я сидел в первом, смотрел на дорогу, на серпантин, на крутые склоны. И вдруг поймал себя на мысли, что местность вокруг кажется знакомой. Будто я уже здесь был.
Глупость, конечно. Мы за сотни километров от тех мест. Просто горы они везде горы. Лес, скалы, реки внизу.
К обеду поднялись выше, пошли пешком. Лес был густой, пахло прелой листвой и хвоей. Мы растянулись цепочкой, шли осторожно, слушали тишину. Слишком тихо было. Птицы не пели, ветер не шумел. Я тогда ещё подумал: как на той поляне, где мы копали.
Первая мина упала в двадцати метрах. Потом вторая, третья. Нас накрыли из миномётов. Я услышал крик командира: «К бою!», но в следующую секунду взрывная волна подбросила меня в воздух и швырнула вниз, в ущелье.
Я летел, цепляясь за ветки, за камни, пытаясь за что-то ухватиться. Потом удар, темнота, тишина.
Очнулся от холода. Лежал лицом в снегу. Снег? Откуда в октябре снег? Я приподнял голову и понял: мы поднялись высоко, здесь уже зима. Вокруг были скалы, замёрзший ручей, чёрные стволы деревьев. Я попробовал пошевелиться — правая нога отозвалась острой болью. Я посмотрел вниз: штанина пропиталась кровью, тёмной, почти чёрной на снегу.
Я лежал и смотрел в небо. Оно было серое, низкое, и надо мной кружили вороны. Три ворона. Они делали круги, опускаясь всё ниже, и я понял, что они ждут. Ждут, когда я умру, чтобы начать пировать.
Сколько я так пролежал — не знаю. Может, минуту, может, час. Сознание то уходило, то возвращалось. Я слышал стрельбу где-то далеко, потом она стихла. Наступила тишина. И в этой тишине я услышал шаги.
Хруст снега под чьими-то ногами. Медленные, тяжёлые шаги. Кто-то спускался в ущелье.
Я попытался достать оружие, но автомат где-то потерял при падении. Руки слушались плохо, пальцы не гнулись от холода. Я замер, стараясь не дышать.
Шаги приближались. Я повернул голову и увидел его.
Он стоял надо мной, огромный, заслоняя серое небо. Бородатое лицо, чёрные глаза, на голове папаха. Одет был в какой-то старый полушубок, а в руке держал кинжал. Длинный, изогнутый, блестящий даже в этом тусклом свете.
Он улыбнулся. Я увидел золотой зуб.
— Ну, здравствуй, — сказал он на чистом русском, без акцента. — Долго же ты шёл ко мне.
Я смотрел на него и не мог поверить своим глазам. Это был не просто боевик. Это был тот самый воин. Из могилы. Я узнал его лицо, хотя никогда не видел его живым. Я узнал эти чёрные глаза, этот разрез глаз, эту улыбку. Он стоял передо мной живой, настоящий, и в руке его был кинжал, точь-в-точь такой, какой взял из могилы Виталик.
— Ты... — прохрипел я. — Ты не можешь быть здесь.
— Почему не могу? — он присел на корточки, разглядывая меня с интересом. — Ты взял моё. Я пришёл забрать.
— Я ничего не брал, — выдохнул я. — Только монеты. Мелочь.
— Монеты тоже мои, — он покачал головой. — Но не в них дело. Ты стоял и смотрел. Ты не остановил их. Ты позволил им надругаться надо мной. Твоя вина не меньше, чем их.
Он поднял кинжал, и я увидел, как лезвие блеснуло у моего горла.
— Трое уже получили своё, — сказал он спокойно. — Остался ты. Самый умный. Самый осторожный. Думал, спрячешься в армии? Думал, горы тебя защитят? Эти горы мои. Я здесь хозяин.
Я закрыл глаза. Сил не было сопротивляться. Нога не слушалась, кровь уходила вместе с теплом. Я подумал о матери, о том, что она даже не узнает, как я погиб. Подумал о пацанах, которые уже там, по ту сторону. Скоро увидимся.
Но вдруг рука моя наткнулась на что-то твёрдое за поясом. Нож. Самодельный нож, который я сделал ещё в учебке из куска старого клинка. Я таскал его с собой как талисман, как память. И только сейчас, в этот момент, я вспомнил, из какого именно клинка я его сделал.
Из того самого обломка сабли, что взял из могилы Глеб. После его смерти я забрал эту железяку, не знаю зачем. Спрятал в вещах и увёз с собой. А потом, в учебке, выточил из неё нож. Думал, что так я возвращаю силу клинка, делаю его своим.
Глаза мои открылись. Воин склонился ниже, кинжал уже касался моей шеи.
— Прощай, — сказал он.
И в этот момент я ударил.
Я не помню, как вытащил нож. Не помню, как взмахнул. Помню только, что лезвие вошло во что-то мягкое, тёплое, и по руке потекла кровь. Горячая, густая, совсем не похожая на холодный снег вокруг.
Воин дёрнулся, выронил кинжал, схватился за горло. Из-под его пальцев хлынула кровь, заливая снег. Он смотрел на меня с удивлением, с неверием, и что-то пытался сказать, но из перерезанного горла вырывалось только бульканье.
Он упал на колени, потом завалился на бок и затих.
Я лежал, тяжело дыша, и смотрел на него. На его лицо, которое медленно менялось, становясь обычным лицом обычного человека. Борода, шрам на щеке, золотой зуб. Просто боевик, каких много в этих горах.
Или не просто?
Я закрыл глаза и потерял сознание.
Очнулся от шума вертолёта. Открыл глаза — надо мной крутились лопасти, садилась «вертушка». Рядом бегали наши, разведчики из моей группы. Кто-то кричал: «Санитаров сюда!», кто-то расчищал площадку.
— Командир! — надо мной склонилось чьё-то лицо. — Очухался? Сейчас полетим, потерпи.
Я попробовал пошевелиться. Нога болела нестерпимо, но я был жив. Жив!
— Там... — я показал рукой в сторону. — Там он.
Разведчики обернулись. Увидели тело в пяти метрах от меня.
— Ни фига себе, — сказал кто-то. — Ты его завалил? Голыми руками?
— Ножом, — прохрипел я.
Боец подошёл к телу, перевернул его. Свистнул.
— Горло перерезано, чисто работа. Командир, да ты у нас снайпер, оказывается.
Я смотрел на труп и не мог отвести взгляд. Обычный боевик. Обычная смерть. Но что-то было не так. Что-то в его лице, в одежде...
— Слышь, — позвал я. — Посмотри, что у него под курткой.
Боец наклонился, расстегнул полушубок. И замер.
— Командир, — сказал он растерянно. — Тут кольчуга. Старая, ржавая. Откуда у него это?
Я закрыл глаза. Я знал откуда.
— И ещё, — продолжал боец. — В кармане монеты. Старинные, похоже. Много.
Я не стал отвечать. Меня грузили на носилки, несли к вертолёту. Я смотрел в серое небо и видел, как над ущельем кружат вороны. Три чёрных ворона. Они сделали круг, другой, потом развернулись и улетели в сторону моря.
В вертолёте мне сделали укол, боль отступила. Я провалился в сон без сновидений. Но перед тем как заснуть, я услышал чей-то шёпот в ухе:
— Ты заплатил кровью. Чужой кровью. Но это не конец.
Я очнулся в госпитале через три дня. Нога была в гипсе, рука перевязана. Рядом сидела медсестра, молодая, симпатичная. Увидела, что я открыл глаза, улыбнулась:
— Ну, очнулся, герой. Как себя чувствуешь?
— Нормально, — сказал я хрипло. — Где мои вещи?
— Какие вещи? — удивилась она. — Всё в камере хранения. Тебе принести что-то?
— Там нож был. Самодельный.
— Нож изъяли, — она покачала головой. — Ты же в форме был, с оружием. Разберутся, может, вернут потом.
Я кивнул и закрыл глаза. Нож. Мой нож из куска сабли. Куда он делся? И кто шептал мне в ухо перед тем, как я отключился?
Лечение тянулось долго. Меня переводили из госпиталя в госпиталь, потом отправили в санаторий. Нога срослась, но хромота осталась. Комиссия признала ограниченно годным, списали из разведки. Я вернулся домой через полгода после того боя.
Мать встречала на вокзале, плакала, обнимала. Дома всё было по-прежнему, только комната моя стала чужой, пыльной. Я зашёл, открыл шкаф и замер.
На полке, среди старых книг и тетрадей, лежал мой нож. Тот самый, из куска сабли. Который изъяли в госпитале.
Я взял его в руки, покрутил. Он был чистый, вытертый, будто им никогда не убивали. Но на лезвии, у самой рукояти, я увидел тёмное пятно. Кровь. Её не смогли стереть.
Я положил нож обратно и задвинул книгу. С тех пор он лежит там. Иногда я достаю его, смотрю на пятно и вспоминаю.
Я вздохнул, отпил из рюмки и посмотрел на могилы друзей.
— Вот такая история, пацаны. Я до сих пор не знаю, кто это был. Тот боевик, или правда тот воин из могилы принял его облик. Но я убил его той самой саблей, которую мы украли. И кровь его была на ней. Может, так я расплатился за вас. Может, так я обманул судьбу. А может, просто отсрочил.
Я поднялся, поправил цветы на могилах.
— Ладно, мне пора. Я ещё приду. Мы ещё поговорим.
Я пошёл к выходу, но на полпути остановился и обернулся. Ворон сидел на кресте и смотрел на меня.
— Не сегодня, — сказал я ему. — Понял? Не сегодня.
Ворон каркнул и взлетел. А я вышел с кладбища и побрёл в сторону дома. Завтра надо было ехать в горы. Там, под старым дубом, меня ждал тот, кто начал эту историю. И я должен был закончить её сам.
Утро следующего дня встретило меня хмурым небом и моросящим дождём. Я проснулся рано, ещё затемно, долго лежал, глядя в потолок, и слушал, как за окном шумит ветер. Мысль о том, что сегодня я наконец поеду туда, не отпускала ни на минуту. Я встал, сварил кофе, достал с полки нож. Тот самый, из обломка сабли. Положил его в рюкзак. Рядом бросил горсть монет, что пролежала в спичечном коробке четверть века. Потом подумал и сунул в карман краюху хлеба и горбушку сала — как-никак, в гости идти, без гостинца не положено.
Мать, увидев, что я собираюсь, всплеснула руками:
— Куда ты в такую погоду? Дождь ведь, развезёт всё.
— Надо, мам, — ответил я, чмокнув её в щёку. — К вечеру вернусь.
Она посмотрела на меня долгим взглядом, вздохнула и перекрестила.
— Ну, иди с Богом.
Я сел в машину и выехал за город. Старая дорога, знакомая до каждой выбоины, вела в сторону предгорий. Дождь то усиливался, то стихал, дворники монотонно скребли по стеклу. Где-то на середине пути я свернул на просёлок, и дальше пошла глина, размокшая, тяжёлая. Машину заносило, но я упрямо толкал её вперёд, пока не упёрся в край леса. Дальше дороги не было. Дальше начиналась тропа.
Я заглушил двигатель, вышел под дождь, накинул капюшон куртки. Лес встретил меня сыростью и запахом прелой листвы. Тропинка, по которой мы бежали мальчишками двадцать пять лет назад, почти заросла, но я всё равно нашёл её. Ноги сами несли вперёд, словно память тела оказалась сильнее забвения.
Я шёл долго. Подъём, спуск к ручью, снова подъём. Ручей вздулся от дождей, шумел, перекатывая камни. Переходить пришлось по бревну, которое чудом ещё лежало на месте, заросшее мхом и скользкое. А потом начался тот самый подъём, за которым открывалась поляна.
Сердце колотилось где-то в горле. Я остановился перед последними деревьями, перевёл дух. Вокруг было тихо, только дождь шелестел по листве. Вдохнул поглубже и шагнул вперёд.
Поляна встретила меня той же тишиной, что и в первый раз. Тот же огромный дуб стоял посередине, только ветви его стали ещё толще, ещё мощнее. А вокруг... Вокруг всё заросло. Кусты, молодая поросль, высокая трава. Холм, под которым лежал воин, почти сравнялся с землёй, но я всё равно нашёл его. По камням, которые торчали из травы. По той особой форме бугра, которую не спутаешь ни с чем.
Я подошёл ближе. Плита, которой мы накрыли могилу, так и лежала на месте, только края её затянуло мхом и землёй. Видимо, после нас сюда никто не приходил. Ни археологи, ни чёрные копатели. Только лес и время.
Я сбросил рюкзак, достал хлеб, сало, монеты, нож. Встал на колени перед плитой.
— Здравствуй, — сказал я вслух. — Пришёл.
Голос мой прозвучал глухо, и только дождь ответил мне шелестом.
— Прости, что так долго. Двадцать пять лет прошло. Я все эти годы носил в себе то, что мы сделали. И те трое, что были со мной, они заплатили сполна. Виталик, Андрей, Глеб. Ты их забрал. За дело забрал, я не спорю.
Я положил на плиту хлеб и сало.
— Это тебе. Помяни, чем богаты.
Потом высыпал из коробка монеты. Они звякнули о камень и рассыпались в разные стороны.
— Монеты твои. Я их почти не тратил, носил с собой. Забери.
Я взял нож, тот самый, из обломка сабли. Покрутил в руках.
— А это... Это твоя кровь. Вернее, та сабля, что мы сломали. Глеб взял один кусок, и этим куском ты его забрал. А я тот кусок потом в нож переделал. Им я убил человека в горах. Может, это ты был, может, просто похожий. Но кровь на нём твоя. Или его. Я не знаю.
Я положил нож рядом с монетами.
— Я возвращаю всё. Кроме того, что уже не вернуть. Друзей моих не вернуть, молодость нашу не вернуть. Но я здесь, я пришёл поклониться тебе. Прости нас, воин. Прости дураков.
Я опустил голову и замер. Дождь стучал по капюшону, стекал за шиворот, но мне было всё равно. Я ждал. Чего? Не знаю. Может, знака какого-то. Может, грома, молнии, голоса с неба.
Но ничего не происходило.
Я поднял голову, посмотрел на дуб. Ветви его шевелились от ветра, роняя капли. И вдруг я заметил то, чего раньше не видел. В стволе, на уровне глаз, было дупло. Небольшое, тёмное, будто специально вырезанное.
Я подошёл ближе, заглянул внутрь. В дупле что-то лежало. Я сунул руку, нащупал холодный металл. Достал.
Это был кинжал. Тот самый, который взял из могилы Виталик. Чёрный, с узором на рукояти. Чистый, будто его только что выковали.
Я смотрел на него и не верил своим глазам. Кинжал, пропавший после смерти Виталика, нашёлся здесь, в дупле старого дуба. Как он сюда попал? Кто его принёс? Неужели сам воин?
Я обернулся к могиле. Мне показалось, или плита чуть сдвинулась? Нет, наверное, показалось.
— Ты хочешь, чтобы я забрал его? — спросил я тихо.
В ответ где-то каркнул ворон. Я поднял голову: на самой верхней ветке дуба сидел огромный чёрный ворон и смотрел на меня.
— Не хочешь, значит, — понял я.
Я положил кинжал обратно в дупло, рядом с ножом и монетами. Потом подумал и добавил туда же горсть мелочи из кармана.
— Пусть всё здесь лежит. Твоё добро, тебе и хранить.
Я отошёл от дуба, поднял с земли пустой рюкзак. В последний раз посмотрел на поляну, на могилу, на дуб, на ворона на ветке.
— Прощай, воин. Прости, если сможешь.
Я развернулся и пошёл обратно к тропе. Дождь усиливался, хлестал по лицу, но я шёл и чувствовал, как с каждым шагом с души спадает тяжесть. Не вся, нет. Столько лет не выкинешь в одночасье. Но главное — я сделал это. Я вернулся. Я попросил прощения.
Тропа петляла между деревьями, я почти бежал, скользя по грязи, падая, поднимаясь и снова бежа. Мне хотелось скорее выбраться из этого леса, сесть в машину и уехать. И никогда больше сюда не возвращаться.
У ручья я остановился, умылся ледяной водой. Сел на камень, перевёл дух. Вода шумела, сбивая пену у валунов. И вдруг я увидел в ручье, среди камней, что-то блестящее.
Я подошёл ближе. На дне, придавленная течением, лежала монета. Такая же, как те, что я вернул. Серебряная, старая, с изображением всадника. Я наклонился, чтобы достать её, но в последний момент отдёрнул руку.
— Нет, — сказал я вслух. — Нет, это не моё.
Я выпрямился и пошёл дальше, не оглядываясь.
Машина стояла на месте, заляпанная грязью, но целая. Я сел, завёл двигатель, включил печку на полную. Дрожащими руками достал сигарету, закурил. Руки тряслись не от холода. От того, что только что пережил.
Я просидел так минут десять, глядя на дождь за стеклом. Потом развернулся и поехал обратно.
Дома мать встретила меня на пороге, всплеснула руками:
— Господи, на кого ж ты похож! Весь мокрый, грязный! Простынешь ведь!
— Ничего, мам, — я обнял её. — Всё хорошо. Теперь всё хорошо.
Я прошёл в свою комнату, лёг на диван, не раздеваясь. И сразу провалился в глубокий сон без сновидений.
Прошло три дня. Я жил обычной жизнью, ходил по делам, помогал матери по хозяйству. Но каждый вечер возвращался мыслями к той поляне, к дубу, к могиле. И к ворону на ветке.
На четвёртый день я снова поехал на кладбище. Солнце светило ярко, по-весеннему, ветерок колыхал макушки сосен. Я подошёл к двум знакомым могилам, постоял, положил цветы.
— Ну что, пацаны, — сказал я тихо. — Я съездил. Всё вернул. Всё, что мог. Как думаете, простит он нас?
Вороны кружили где-то высоко, но близко не подлетали. Молчали.
Я посидел на лавочке, выкурил сигарету, потом подошёл к могиле Глеба. Она была в дальнем конце кладбища, у старой ограды. Я долго стоял, глядя на фотографию. Глеб смотрел с неё серьёзно, чуть исподлобья, как и в жизни.
— Ты был прав, Глеб, — сказал я. — С самого начала был прав. Не надо было лезть. Прости, что не послушал.
Я положил цветы и пошёл обратно.
У выхода с кладбища меня остановила старушка, продававшая искусственные цветы.
— Сынок, купи гвоздичку, могилки украсить.
— Я уже украсил, бабушка, — ответил я.
Она посмотрела на меня пристально, щуря подслеповатые глаза.
— А ты не тот ли Саня, что с Виталиком дружил? С рыженьким таким?
Я вздрогнул. Откуда она знает?
— Тот, бабушка. А вы откуда?
— Я мать его знала, тётю Зину. Царствие небесное, хорошая женщина была. И сын хороший, да вот не уберёгся. — Она вздохнула. — А ты, смотрю, живой. И ничего.
— А что должно быть? — насторожился я.
— Да так, — она покачала головой. — Бабка Андрея, царствие ей небесное, перед смертью всё говорила: те ребята, что в горах копали, не все отходят. Один останется. Тот, кто ничего не брал. Или взял, да вернул. Ты, видать, и есть тот самый.
Я молчал, переваривая услышанное.
— А про ворона она не говорила? — спросил я вдруг.
— Про ворона? — старушка удивилась. — А что ворон?
— Да так, — я отвёл взгляд. — Показалось.
Я расплатился за цветы, которые мне были не нужны, и пошёл к машине. Сердце колотилось где-то в горле. Бабка Андрея знала. Знала, что кто-то останется. И я остался. Я, который не брал оружия, только монеты. Я, который вернулся и всё вернул.
Дома меня ждал сюрприз. На пороге сидел пакет, перевязанный бечёвкой. Я развязал, заглянул внутрь и похолодел.
В пакете лежали три вещи. Кинжал из дупла старого дуба. Мой нож из обломка сабли. И горсть монет, тех самых, что я рассыпал на могильной плите.
Я схватил пакет, выбежал на улицу. Никого. Пустая дорога, фонари качаются на ветру, где-то лает собака.
— Эй! — крикнул я в темноту. — Кто это сделал?
Тишина. Только вороны каркнули где-то вдалеке.
Я вернулся в дом, сел на кухню, высыпал содержимое пакета на стол. Вещи лежали передо мной, поблёскивая в свете лампы. Мои. Те самые. Которые я вернул мёртвому воину.
Значит, не принял он моего дара. Значит, не простил.
Я просидел так до глубокой ночи, глядя на кинжал, на нож, на монеты. Потом собрал всё обратно в пакет, завязал и убрал в дальний угол шкафа.
Пусть лежат. Пока лежат.
Утром я проснулся от телефонного звонка. Звонил старый сослуживец, звал на встречу ветеранов. Я отказался, сослался на дела. Не до того было.
Я подошёл к окну. За окном, на ветке клёна, сидел чёрный ворон. Огромный, старый, с умными глазами. Он смотрел прямо на меня, не мигая.
— Чего тебе? — спросил я шёпотом.
Ворон каркнул, перелетел на соседнее дерево и замер снова.
Я понял. Он будет здесь всегда. Пока я жив. Пока не закончится эта история.
А она не закончилась. Я чувствовал это каждой клеткой тела. Тот воин из могилы не принял моего покаяния. Он вернул мне всё обратно. Значит, мой час ещё не пробил. Значит, он ждёт чего-то другого.
Чего? Я не знал. Может, той самой крови, о которой говорила бабка Андрея. Моей крови. Не чужой, не вражеской, а моей собственной.
Я отошёл от окна, достал из шкафа пакет, развязал его. Взял в руки кинжал. Тот самый, который Виталик выхватил из могилы. Холодный, тяжёлый, острый до сих пор. Приставил лезвие к ладони.
— Этого ты хочешь? — спросил я у пустоты.
Тишина. Только ворон за окном каркнул.
Я убрал кинжал. Нет, не так. Не сейчас. Если умирать, то с честью. Как тот воин. В бою. Или на своей земле.
Я оделся, вышел на улицу. Ворон всё ещё сидел на дереве.
— Поехали, — сказал я ему. — Покажешь дорогу.
Я сел в машину, и мы поехали. Снова в сторону гор. Снова к той поляне. Ворон летел над дорогой, указывая путь.
Я знал, что это, возможно, последняя поездка. Знал, что назад могу не вернуться. Но страха не было. Только усталость и какое-то странное спокойствие.
Двадцать пять лет я бежал. Бежал от смерти, от вины, от себя. Хватит. Пора заканчивать.
Машина петляла по знакомой дороге. Лес, ручей, подъём. Я остановился на том же месте, заглушил двигатель, вышел.
Ворон ждал на ветке.
— Ну, веди, — сказал я.
И мы пошли в гору. Вместе. Человек и птица. Живой и, может быть, мёртвый. Кто знает, кем мы станем к концу этого пути.
Тропа была скользкой после дождей, но я шёл уверенно, не спотыкаясь. Ноги сами несли вперёд, словно знали дорогу лучше меня.
Вот ручей, вот подъём, вот последние деревья. Поляна.
Я вышел на неё и остановился.
Посреди поляны, под старым дубом, стоял воин. Тот самый, из могилы. Огромный, в кольчуге, с саблей в руке. Он смотрел на меня и ждал.
Ворон сел ему на плечо.
Я перекрестился и шагнул вперёд.
— Ну, здравствуй, — сказал я. — Я пришёл.
Воин молчал, только глаза его блеснули в сумерках.
Я подошёл ближе. Остановился в трёх шагах.
— Ты вернул мне мои вещи. Значит, не принял дара. Значит, хочешь чего-то другого. Я здесь. Забирай.
Я развёл руки в стороны, открывая грудь.
Воин сделал шаг ко мне. Сабля блеснула в лунном свете.
И в этот момент ворон каркнул. Громко, пронзительно, разорвав тишину.
Воин замер. Посмотрел на птицу, потом на меня.
— Ты пришёл сам, — сказал он вдруг человеческим голосом. — Не бежал, не прятался. Сам.
— Сам, — ответил я.
Он убрал саблю в ножны.
— Твои друзья не пришли. Они пытались бежать, прятаться, откупаться. Ты пришёл. Это меняет дело.
— Что меняет? — не понял я.
— Ты вернул долг. Не вещами — кровью. Той, что пролил в горах. Чужой кровью, но пролитой моим клинком. И ты пришёл сюда добровольно. Это дорогого стоит.
Он повернулся и пошёл к дубу.
— Ступай, — сказал он, не оборачиваясь. — Живи. И помни.
— Помнить буду, — ответил я. — А ты?
Он остановился.
— А я остаюсь. Здесь моё место. Иди.
Я постоял ещё минуту, глядя, как его фигура тает в темноте под дубом. Потом развернулся и пошёл обратно.
Ворон слетел с плеча воина и полетел рядом со мной, провожая до опушки. А когда я вышел к машине, он каркнул в последний раз и исчез в ночном небе.
Я сел за руль, завёл двигатель. Руки дрожали, но на душе было легко. Удивительно легко, как не было уже много лет.
Дома я зашёл в свою комнату, открыл шкаф. Пакет с кинжалом, ножом и монетами лежал на месте. Я взял его, вышел во двор, выкопал ямку под старой яблоней и закопал. Прямо так, вместе с пакетом.
Пусть лежат. Здесь их место.
Утром я проснулся от птичьего гомона за окном. Встал, подошёл к окну. На ветке клёна сидели обычные воробьи и весело чирикали. Ворона не было.
Я улыбнулся и пошёл ставить чайник.
Жизнь продолжалась. И, кажется, теперь уже по-настоящему.