В понедельник утром Сергей Николаевич пришёл в мастерскую на сорок минут раньше звонка. Включил третий станок. Тот дёрнулся, загудел, выбросил белую искру — и заработал. Сергей Николаевич смотрел на него секунды три, потом выключил, взял тряпку и начал протирать стол.
Он делал так каждый понедельник уже три года.
Мастерская была в пристройке, отдельно от основного здания. Зимой там топили через день, и в углах оседал иней. Четыре токарных станка, советские ещё, с бирками на боку — год выпуска 1978, 1981, 1983, 1983. На третьем, семьдесят восьмого года, контакт в пусковой колодке давно прогорел, и при запуске его иногда дёргало — несильно, но так, что рука дёргалась в ответ. Восьмиклассники этого не замечали. Или не понимали, что это значит.
Сергей Николаевич работал в школе четырнадцать лет. Пришёл в сорок два, после завода, когда завод встал. До этого — токарь пятого разряда, двадцать один год. Он умел делать детали с допуском в пять сотых миллиметра. Он умел слушать станок. Третий станок он слышал.
Первую заявку написал в ноябре двадцать первого года. Подробно: наименование, артикул, ориентировочная стоимость. Приложил распечатку с сайта поставщика — четыре тысячи двести рублей, колодка и контакты. Директор Валентина Петровна прочитала, положила на стол.
— Сергей Николаевич, у нас сейчас приоритет — спортзал и кровля над актовым залом.
— Валентина Петровна, там искрит при старте.
— Много искрит?
— Достаточно.
— Работайте аккуратно пока.
Он вышел. В коридоре стояла Нина из бухгалтерии, делала вид, что смотрит в телефон.
Вторую заявку написал в феврале двадцать второго. Теперь коротко: один абзац, сумма, обоснование — безопасность учащихся. Ответа не получил вообще. Позвонил. Валентина Петровна сказала: рассматривается.
Третью написал в сентябре двадцать третьего. К тому времени искрило уже при каждом третьем запуске. Он стал включать станок сам, до детей, и если дёргало — ждал пять минут, выключал и включал снова. Обычно со второго раза проходило спокойнее. Это была его система. Он про неё никому не говорил.
В ответ на третью заявку Валентина Петровна вызвала его к себе.
Кабинет у неё был с геранями на подоконнике. Четыре горшка, все здоровые, ухоженные. Она любила порядок в том, что поддавалось порядку.
— Сергей Николаевич, я всё понимаю. Но бюджет у нас знаете какой.
— Четыре тысячи двести рублей.
— Это только деталь. А установка?
— Я сам установлю.
— Вы не имеете права самостоятельно производить ремонт оборудования. Это должна делать лицензированная организация.
— Валентина Петровна.
— Я понимаю. Работайте пока аккуратно. На следующий год заложим.
Герань на крайнем горшке была подвязана к деревянной палочке — стебель слишком длинный, сам не держался. Сергей Николаевич смотрел на эту палочку, пока шёл обратно по коридору.
На следующий год не заложили.
В мастерской у него на стене висело расписание — кто когда приходит, какой станок. Третий он ставил последним, себе, для демонстраций. Восьмиклассников на него не сажал. Это нигде не было записано, это было его решение, и никто не знал, что оно вообще было принято.
Кроме, может быть, Кости Шевченко.
Костя учился в восьмом «б», был тихий, внимательный, из тех, кто смотрит не на доску, а на руки учителя. В прошлом году на уроке он вдруг спросил: «Сергей Николаевич, а почему третий станок всегда вам?» Сергей Николаевич ответил, что так удобнее для показа. Костя кивнул и больше не спрашивал. Но с тех пор иногда смотрел на третий станок как-то иначе.
В четверг вызвали на педсовет. Обсуждали итоги четверти, потом — практику восьмых классов, которая начиналась в следующий понедельник.
— У вас готово всё? — спросила Валентина Петровна.
— Готово.
— Станки проверены?
— Проверены.
Это была правда. Он проверял их каждую неделю.
После педсовета его догнал в коридоре Игорь Владимирович, завхоз, мужчина усталый, с папкой под мышкой.
— Слушай, Серёга. Я слышал, ты опять по поводу третьего.
— Ещё в том году.
— Ну и? Дали?
— Нет.
— Ясно. — Игорь Владимирович помолчал. — Ты бы это... Написал бы в управление, что ли. Напрямую.
— Думаешь, поможет?
— Не знаю. Но хотя бы бумага будет. Если что.
Сергей Николаевич ничего не ответил. Игорь Владимирович пожал плечами и пошёл в другую сторону. «Если что» — это Игорь сказал про него, не про детей. Это он понял сразу.
В пятницу вечером он остался в мастерской один. Включил лампу над верстаком — основной свет давно мигал, лампу так и не поменяли. Сел на табуретку рядом с третьим станком.
Он мог сломать его сам. Это было несложно. Снять кожух, добраться до колодки, сделать так, чтобы станок не запускался вообще. Никакой искры, никакого риска — просто не включается, и всё. Тогда бы пришлось либо чинить, либо списывать. Либо то, либо другое — но хоть что-нибудь.
Он сидел и думал об этом конкретно, без осуждения себя. Просто думал.
Потом встал, надел куртку, выключил лампу и вышел.
В субботу написал в районное управление образования. Коротко: станок, год выпуска, характер неисправности, стоимость ремонта, дата первой заявки директору, дата второй, дата третьей. Последнее предложение: на следующей неделе практика учащихся восьмого класса. Подпись, дата.
Распечатал, понёс в школу в воскресенье, оставил в ящике Валентины Петровны с запиской: копия направлена в управление.
Копию отправил заказным письмом в тот же день.
В понедельник утром Валентина Петровна ждала его у мастерской. Она пришла раньше него — он увидел её издалека, когда шёл через двор. Стояла у двери, держала папку, смотрела на него. Лица с такого расстояния видно не было.
— Сергей Николаевич.
— Доброе утро, Валентина Петровна.
— Вы понимаете, что поставили меня в очень неприятное положение.
— Понимаю.
— Можно было сначала поговорить.
— Мы говорили. Три раза.
Она молчала. Где-то за зданием начали собираться дети — слышались голоса, смех, кто-то пинал что-то по асфальту.
— Третий станок сегодня не включайте, — сказала она наконец.
— Не включу.
— Мы вызовем организацию на этой неделе.
— Хорошо.
Она ушла. Он открыл мастерскую, включил свет — основной сегодня не мигал, горел ровно — и начал расставлять заготовки по верстаку.
Восьмой «б» пришёл в девять пятнадцать. Двенадцать человек, среди них Костя Шевченко. Они надели фартуки, встали у станков. Сергей Николаевич объяснял задание — втулка, простая, диаметр двадцать, длина сорок пять. Показал на первом станке. Потом — кто куда.
Костя встал у третьего. Сергей Николаевич не сразу это заметил — разговаривал с кем-то у второго.
— Шевченко, иди на первый, — сказал он через мастерскую.
— Там Дёмин.
— Дёмин, поменяйтесь.
Дёмин, крупный мальчик с недовольным лицом, посмотрел на Сергея Николаевича.
— А чего это я.
— Потому что я прошу.
Дёмин перешёл. Костя встал у первого, покосился на третий, потом на учителя. Ничего не сказал.
Урок шёл своим ходом. Скрип резца, запах металла, кто-то сбил размер, кто-то испугался первого запуска — обычное. Сергей Николаевич ходил между станками, показывал хват, поправлял положение руки, один раз сказал «стоп, смотри» и сам довёл деталь до конца, чтобы было понятно, что значит слушать резец.
Третий стоял выключенный.
В конце урока, когда дети снимали фартуки и складывали заготовки, Костя подошёл к нему.
— Сергей Николаевич.
— Да.
— А третий — его починят?
— На этой неделе.
— Вы три года заявки писали.
Сергей Николаевич посмотрел на него.
— Откуда знаешь?
— Слышал однажды. Через дверь, нечаянно.
Они помолчали. В мастерской уже никого не было, только гудела под потолком лампа.
— Напишут им снова — опять ничего?
— Теперь не ничего, — сказал Сергей Николаевич. — Теперь бумага есть.
Костя кивнул. Взял рюкзак, пошёл к двери, остановился.
— Вы почему сразу в управление не написали?
— Думал, договоримся.
— А.
Он ушёл.
Сергей Николаевич ещё немного постоял. Потом взял тряпку, подошёл к третьему станку, вытер пыль с кожуха — привычно, как каждый понедельник. Станок молчал.
За окном мастерской был школьный двор. Берёза, которую он видел каждый день четырнадцать лет. В ноябре она стояла уже голая, но сейчас, в конце марта, на ней было что-то — не листья ещё, но уже не совсем ничего. Что-то начинающееся.
Он повесил тряпку, выключил свет и закрыл дверь на ключ.