Ранний утренний свет едва пробивался сквозь витражные окна покоев падишаха, рисуя на персидских коврах причудливые цветные блики. В воздухе витал тонкий аромат ладана, не способный, впрочем, заглушить горечь, осевшую на губах Валиде Эметуллах Султан.
Она вошла без стука, как делала это лишь в минуты великой тревоги. Ее драгоценные шелка тихо шелестели по мраморному полу, а глаза, подведенные сурьмой, были полны такой мольбы, что телохранители у дверей потупили взоры.
Ее сын, Падишах, сидел за низким столиком над свитками донесений. При виде матери он поднял голову, и в его усталых глазах мелькнуло удивление, сменившееся настороженностью.
— Валиде, так рано? — начал было он, откладывая калам, но Эметуллах Султан приблизилась и положила свою прохладную, унизанную перстнями ладонь на его руку.
— Сын мой, — начала она тихо, но с той властностью, которую дают только долгие годы при дворе и материнское сердце. — Я пришла просить тебя не о милости, но о справедливости, омытой милосердием.
Падишах нахмурился. Он ждал докладов о мятеже, о происках врагов.
— Я слушаю Вас, матушка.
— Шехзаде Махмуд и Айше ... — выдохнула она, и имя внучки прозвучало в тишине комнаты особенно остро. — Они не предатели. Они попали в ловушку, расставленную нашими врагами.
— Доказательства ... — начал было Падишах, но валиде Эметуллах султан жестом остановила его.
— Знаю я эти доказательства, — в ее голосе послышалась горечь. — Подброшенные письма, лживые доносчики, которых подкупили, чтобы очернить невиновных. Я не первый день во дворце, мой султан. Я видела, как рушились судьбы из-за одной клеветы, пущенной умелой рукой. Вот то письмо которое прислали мне, якобы Салиха султан смертельно больна.
Она протянула ему фальшивое письмо. Он прочитал это письмо и положил на стол.
Она сжала его руку крепче, заглядывая в глаза, так похожие на глаза его отца.
— Враг не носит саблю и не стоит у ворот с войском. Враг — это шепот за спиной, это яд, влитый в уши повелителя. Сейчас этот яд пытаются влить в твои уши, дитя мое. Хотят, чтобы ты своей же рукой убрал тех, кто тебе верен.
Она перевела дух, и в ее глазах блеснула влага.
— Айше с Нуманом пашой невиновны также как и Махмуд. Шехзаде — твоя кровь, часть нашей династии. Если ты причинишь им вред, если поверишь наговорам, ты сам подаришь врагам победу. Они хотят видеть нашу семью ослабленной, раздираемой распрями. Не дай им этого, мой лев.
В покоях повисла тяжелая тишина. Слышно было лишь, как потрескивает фитиль в масляной лампе.
— Поклянись мне, — прошептала Эметуллах султан, коснувшись рукой груди сына, туда, где билось его сердце. — Поклянись, что не тронешь их, пока не разберешься сам, пока истина не отделится от лжи, как масло от воды. Вспомни, чему я учила тебя: мудрость правителя не в силе кулака, а в умении видеть сердцем, когда разум затуманен гневом.
Падишах молчал, глядя на тонкие пальцы матери, на вышивку ее платка. Перед ним был не просто совет валиде, а мольба женщины, пережившей не одну дворцовую бурю и потерявшей на этом пути слишком многих.
Наконец, он медленно накрыл ее руку своей ладонью.
— Я слышу тебя, матушка. — Голос его был глух, но в нем не было той стали, с которой он отдавал приказы о казнях. — Я разберусь.
Эметуллах Султан кивнула, и легкая тень улыбнулась в уголках ее губ. Она знала, что битва за души детей еще не выиграна, но первый шаг к спасению был сделан. Она поцеловала сына в лоб и, шурша шелками, покинула покои, оставив его наедине с терзающими душу сомнениями.
Тяжелая дверь покоев Падишаха отворилась, впуская вместе с утренней прохладой новую гостью. Бану хатун, только что вернулась из Эдирне, ступала по мраморным плитам с уверенностью кошки, знающей, куда она ставит лапу.
Ее наряд был строг и опрятен, ни пылинки не смело задержаться на платье той, кто столько лет провела при дворе. Но главное оружие Бану хатун крылось не в одеждах, а в остром, как ятаган, уме и умении появляться именно в тот миг, когда ее слова упадут на самую благодатную почву.
Падишах поднял взгляд. Мысли его все еще были заняты недавним разговором с матерью, но при виде Бану хатун он внутренне подобрался.
— Бану хатун, — кивнул он, позволяя ей приблизиться. — хорошо, что ты вернулась из Эдирне?
Она склонилась в глубоком, исполненном почтения поклоне, но глаза ее при этом оставались холодны и внимательны.
— Новости, мой султан, не спрашивают позволения. Они летят быстрее ветра, и долг велит мне разделить их с тобой, какой бы горькой ни была правда.
Она выпрямилась, и в ее взгляде мелькнуло притворное сочувствие, смешанное с умело разыгранной тревогой.
— Еще на подступах к столице я услышала странные речи. Говорят, в гареме переполох. Говорят... — она сделала паузу, позволяя тишине напрячь струны до предела, — ...что Айше Султан покинула дворец. И не одна.
Падишах молчал, но пальцы его, лежащие на столе, едва заметно дрогнули. Бану Хатун заметила это. Она замечала всё.
— Прости мне мою дерзость, мой падишах, но как же это возможно? — В ее голосе зазвучал металл, тщательно замаскированный бархатом. — Покинуть пределы дворца может только тот, кто не считает себя более подданным. Кто ставит свою волю выше воли повелителя.
Она шагнула ближе, понизив голос до доверительного шепота, от которого по спине побежали бы мурашки у любого, кто знал цену таким речам:
— Шехзаде Махмуд... Он ушел с ней. Мой султан, дозволено ли мне будет говорить открыто, как велит мне преданность?
— Говори, — голос Падишаха прозвучал глухо.
— Побег шехзаде из дворца своего дяди, повелителя правоверных — это не просто проступок. Это мятеж. Это открытое неповиновение, которое в любой другой день сочли бы за объявление войны. — Она развела руками, словно сокрушаясь. — Я не смею судить, ведомы они были любовью или страхом, но для народа, для врагов наших, для янычар это будет выглядеть только так: шехзаде поднял руку на власть дяди. Он бежал, чтобы собрать войско. Чтобы бросить тебе вызов. Ведь их сопровождали солдаты.
Бану хатун перевела дух, давая словам осесть в сознании султана, подобно зернам, брошенным в плодородную почву сомнений.
— Валиде султан, конечно же, будет просить за них. Она женщина, сердце ее полно жалости к внукам. Но мы с тобой, мой султан, знаем цену жалости во дворце. Жалость здесь — мать погибели. Ты должен думать о троне, о династии. Побег прощают однажды, но за этим всегда следует второй шаг. Сегодня они бегут от мнимых врагов, а завтра — поведут солдат на стены Стамбула?
Она умолкла, склонив голову в ожидании. В покоях повисла звенящая тишина. Бану Хатун знала, что сейчас делает: она не лгала прямо, она лишь расставляла акценты так, чтобы Падишах сам дорисовал в воображении самую страшную картину. Картину предательства от плоти от плоти его.
И судя по тому, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих край стола, ей это удалось.
В покоях Валиде Эметуллах Султан царил полумрак — шторы были задернуты, лишь пара свечей дрожала в высоких подсвечниках, отбрасывая тревожные тени на стены. Валиде сидела на низкой софе, поджав под себя ноги, и впервые за многие годы позволила себе эту маленькую слабость — сидеть не по этикету, а так, как сидела когда-то давно, в детстве, когда горе было простым и понятным.
Афифе Калфа, старая служанка, прошедшая с ней огонь, воду и медные трубы дворцовых интриг, стояла рядом, готовая в любую минуту и утешить, и принять приказ. Она знала свою госпожу: если Валиде султан молчит так долго и смотрит в одну точку, значит, внутри нее зреет буря.
— Афифе... — голос Валиде султан прозвучал хрипло, словно она долго плакала, хотя глаза ее оставались сухими. — Ты помнишь, как я растила своих детей? Как боялась за каждого? Как считала дни до их совершеннолетия, моля Аллаха, чтобы они пережили оспу, пережили козни, пережили собственных дядей?
— Помню, Валиде султан, — тихо отозвалась Афифе. — Каждую ночь Вы не спали, когда они болели. Каждое утро начинали с молитвы за них.
— А теперь... — Валиде султан горько усмехнулась, и усмешка эта была страшнее любых рыданий. — Теперь я должна спасать уже внуков. И спасать их от собственного сына. От его гнева. От его слепоты.
Она резко поднялась, прошлась по комнате, шурша шелками.
— Этот яд, что вливают ему в уши... Эта Бану Хатун, эта змея в человеческом обличье... Она явилась из Эдирне и уже плетет кружева. И это змей Ибрагим. — Валиде султан остановилась, впившись взглядом в служанку. — Знали. Потому что сами его и подстроили.
— Вы думаете, госпожа, это они? — Афифе нахмурилась.
— Я не думаю. Я знаю. — Эметуллах Султан сжала кулаки. — Кто еще мог подбросить то письмо? Кто еще мог пустить слух, что Салиха больна? Кто знал, что Шехзаде Махмуд и Айше не вынесут мысли, что их мать умрет ? И письмо падишаху послали... Предатели все рассчитали, Афифе. Каждый шаг.
Она подошла к окну, чуть отдернула штору, вглядываясь в ночной двор, где мерцали огни факелов. Эметуллах султан резко обернулась, и в глазах ее полыхнула такая ярость, какой Афифе не видела давно. — Но я не позволю. Слышишь? Я не для того рожала его, не для того поднимала на ноги, не для того берегла от кинжалов и яда, чтобы сейчас он по глупости, по наущению врагов убил мою кровь!
Афифе шагнула ближе, положила руку на плечо госпожи — вольность, которую могла позволить себе только она, и только в такие минуты.
— Что ты прикажете делать, госпожа?
Эметуллах Султан перевела дух, беря себя в руки. Ярость ушла, сменившись холодной, расчетливой решимостью. Перед Афифе стояла уже не просто мать султана Ахмеда, а могущественная Валиде Эметуллах Рабия Гульнуш султан — хозяйка гарема, женщина, переигравшая не одну соперницу.
— Вот что. Первое: найди мне людей в гареме Бану Хатун. У нее обязательно есть кто-то, кто подслушивает, подглядывает, доносит. Мне нужно знать каждый ее шаг, каждое слово, каждое движение бровей. Пусть мои верные калфы приглядятся, кто к ней ходит, с кем она шепчется.
— Слушаюсь, госпожа.
— Второе: та ловушка, в которую попали Айше и Махмуд. Кто-то же вывел их из дворца? Кто помог собрать им в охрану тех солдат? Найди этого человека. Или тех, кто знает, кто это сделал.
— Найду, Валиде султан — Голос Афифе звучал твердо, как клятва.
Эметуллах Султан подошла к старой служанке, взяла ее за руки. В глазах ее стояла такая боль, что Афифе едва сдержала слезы.
— Афифе, ... — прошептала Эметуллах султан. — Я теряла детей. Я хоронила супруга. Я видела смерть своими глазами. Но если я потеряю еще и внуков... Если позволю этим гадюкам убить их своей ложью... Мне не будет прощения. Ни на этом свете, ни на том. Понимаешь?
— Понимаю, госпожа. — Афифе сжала ее ладони в ответ. — Клянусь жизнью, клянусь Аллахом, я сделаю все. Мы их спасем. И мы найдем предателей. Ах как же не хватает нашего Джафера аги, госпожа. Видать Аллах забрал его к себе. Предатели и его убили.
Валиде султан кивнула, медленно высвободила руки и снова отвернулась к окну.
— Мы отомстим за Джафера.
Афифе поклонилась и бесшумно выскользнула за дверь, унося в голове целый план действий.
А Эметуллах султан осталась одна в полумраке, глядя на звезды и шепча молитвы, в которых просила Аллаха об одном: уберечь детей от гнева их дяди-падишаха, а ей дать сил и мудрости переиграть врагов в этой страшной, молчаливой дворцовой войне.
Запыленный, с перевязанной под одеждой рукой, Джафер ага миновал дворцовые ворота. Стража узнала его, но в глазах мелькнуло удивление — главу евнухов не ждали так скоро, да и вид у него был не обычный, парадный, а усталый, словно у путника, вернувшегося из долгой и опасной дороги.
Он не стал заходить в свои покои, не стал менять одежду. Первым делом, даже не отряхнув дорожной пыли с кафтана, он направился в покои Эметуллах султан. Долг и преданность гнали его быстрее любой боли.
Двери покоев валиде султан постучали. И. она разрешила:
- Входи!
В покои вошел с поклоном ее преданный слуга Джафер ага.
Эметуллах султан замерла:
— Джафер?
В голосе ее послышалось не просто удивление — облегчение. Она отложила пяльцы и поднялась ему навстречу.
— Джафер! — Она позволила себе легкую улыбку, ту, что берегла лишь для самых доверенных. — Живой, здоровый? Мы уже начали беспокоиться.
Джафер ага склонился в глубоком поклоне, прижав руку к груди, и при этом едва заметно поморщился от боли в плече.
— Валиде Султан... — выдохнул он с искренней теплотой. — Счастье видеть Вас в здравии. Простите, что заставил ждать.
Эметуллах Султан нахмурилась, заметив его движение. Зоркий глаз матери гарема не обмануть.
— Ты бледен, Джафер. Идешь, словно стеклянный. Что случилось? Говори.
Джафер ага выпрямился, но взгляда не отвел.
— По дороге в старый дворец, Валиде султан, на меня напали. Засада в ущелье, сразу после привала.
— Напали? Кто посмел поднять руку на моего агу? Разбойники?
— Не думаю, Валиде султан. — Джафер покачал головой. — Слишком хорошо знали дорогу. Слиточно метко целили. Я успел увернуться, но стрела... — он чуть повел плечом, — нашла меня.
— Ты ранен?! — Эметуллах Султан шагнула к нему, но Джафер мягким жестом остановил ее.
— Уже нет, госпожа. Благодаря милости Всевышнего и одному человеку. — В голосе его послышались теплые нотки. — Я истекал кровью. Думал, конец. Но меня нашел старик. Дровосек, живущий в тех краях.
Эметуллах Султан слушала, не перебивая, лишь в глазах ее читалось все: и тревога минувшего, и благодарность грядущая.
— Он не побоялся, госпожа. Не испугался, что я — человек из дворца, что за мной могут прийти убийцы. Перетащил меня в свою лачугу, промыл раны. У него не было ни лекарей, ни дорогих мазей, только травы, что сам собирал в горах, да умелые руки. Он прижигал раны, поил отварами, не спал ночами, боясь, что жар свалит меня. Простой старик с добрым сердцем.
Джафер ага перевел дух. Воспоминания явно были ему дороги.
— Когда я очнулся на третий день, он сидел рядом и молился. Не за себя, за меня. Чужого человека. Сказал: «Эй, бей,, Аллах милостив, ты будешь жить, только лежи смирно». И я лежал. Три дня лежал. Старик кормил меня, поил, перевязывал. Откуда только силы брал, старый...
В глазах Валиде султан блеснула влага. Она, знавшая цену предательству и дворцовым интригам, вдруг столкнулась с историей простого человеческого милосердия.
— Ты узнал его имя? — тихо спросила она.
— Ходжа, госпожа. Его имя Ходжа. — Джафер ага улыбнулся уголками губ. — Я поклялся, что вернусь к нему. Что отблагодарю. Он не просил, даже отказался, когда я снял с пальца перстень. Сказал: «Аллах дал — Аллах взял, мне чужого не надо».
Эметуллах Султан медленно кивнула, обдумывая услышанное.
— Таких людей мало, Джафер. И таких... — она запнулась, подбирая слово, — ...настоящих моментов в нашей жизни тоже мало. Этот старик вернул мне моего самого верного агу. Пусть отправят Ходже золото, а также обеспечат всем необходимым.
Она положила руку ему на плечо, осторожно, чтобы не коснуться раны.
— Отдыхай теперь. Лекаря я пришлю своего, личного. А о том, кто посмел стрелять в тебя, и о том, кто отправил то письмо подставив моих внуков мы поговорим позже. — Глаза ее потемнели. — У меня есть подозрения, и имя этому клубку — Бану Хатун или Ибрагим.
Джафер ага склонил голову, принимая и заботу, и предупреждение.
— С возвращением, мой верный друг, — тихо добавила Валиде Эметуллах султан. — Дворец без тебя — что тело без души.
Узкий коридор, ведущий к внутренним покоям гарема, освещался лишь редкими масляными лампами, бросавшими дрожащий свет на мраморные стены. Тишину нарушали только мерные шаги стражи где-то в отдалении да шелест платьев прислужниц, спешащих по своим делам.
Ибрагим ага вышел из-за угла, поправляя расшитый пояс — знак его высокого положения хранителя султанских покоев. Он был доволен собой: последние дни складывались удачно, Бану Хатун обещала покровительство, а глупые шехзаде -племянники падишаха скоро перестанут существовать.
Он поднял взгляд и замер.
Навстречу ему, тяжело ступая, но с гордо поднятой головой, шел Джафер ага. Живой. Здоровый. Смотревший прямо на Ибрагима с таким выражением, от которого у хранителя покоев похолодело внутри.
Ибрагим побледнел так, что даже в полумраке это стало заметно. Глаза его расширились, рот приоткрылся, но ни звука не вырвалось наружу. Он попятился было, но стена за спиной остановила его.
— Ты... — выдохнул он наконец, и голос его предательски дрогнул. - Тебя же столько дней не было во дворце...
— Ибрагим ага, ты думал, что меня убили? — Джафер ага остановился в двух шагах, и кривая усмешка тронула его губы. — Прости, что разочаровал, Ибрагим ага. Видно, Аллах решил, что моё время ещё не пришло.
Он сделал шаг вперёд, и Ибрагим вжался в стену сильнее. Джафер говорил тихо, но в этой тишине каждое слово звучало приговором.
- О чем это ты, Джафер ага?
— Я знаю, кто стрелял в меня по дороге в старый дворец. Знаю, кто подослал тех людей. И знаю, — голос его стал ещё тише и оттого ещё страшнее, — кто устроил ловушку для Айше султан и шехзаде Махмуда. Может это Вы?
Ибрагим сглотнул, пытаясь вернуть самообладание. Он хранитель покоев самого Падишаха! Он не должен бояться какого-то аги евнухов, пусть даже и главы гарема.
— Ты... ты не смеешь мне угрожать, — выдавил он, пытаясь придать голосу твёрдости, но получалось плохо. — Я — Ибрагим ага! Хранитель султанских покоев! Я подчиняюсь только самому Падишаху! Как ты смеешь в таком тоне со мной говорить? что за дерзость?
Джафер ага склонил голову набок, разглядывая его, как кот разглядывает загнанную в угол мышь.
— О, я помню, кто ты, Ибрагим ага. — В его голосе зазвенела сталь. — И именно поэтому говорю тебе сейчас, глядя в твои бегающие глаза: те, кто устроил эту ловушку, поплатятся. Все до одного. Не важно, кто за ними стоит — Ты или сам шайтан. Я найду каждого. И тогда никакой пост хранителя покоев не спасёт.
Ибрагим дёрнулся, пытаясь выпрямиться, пытаясь вернуть утраченное достоинство.
— Пошел вон, евнух! — выпалил он.
— Евнух? — Джафер ага усмехнулся, и в этой усмешке было столько презрения, что Ибрагим поёжился. — Да, я евнух. Но я тот евнух, которому Валиде Султан доверяет свою жизнь. Я тот евнух, который пережил уже четырех падишахов и двух валиде. А ты, Ибрагим ага, — он шагнул ещё ближе, почти касаясь его лица дыханием, — ты просто пешка. Фигурка, которую завтра же сотрут с доски, если она станет опасна для игроков. Я не боюсь тебя!
С этими словами он развернулся и пошёл дальше по коридору, оставив Ибрагима агу стоять у стены, трясущегося, бледного, с бешено колотящимся сердцем.
Тяжелые парчовые портьеры скрывают стены от посторонних глаз, но не могут скрыть напряжения, повисшего в воздухе. Масло в светильниках потрескивает, отбрасывая дрожащие тени на лицо Валиде Эметуллах Султан. Она восседает на подушках с идеально прямой спиной. В её руках — четки, но пальцы не перебирают их, а сжимают до боли, словно это шея предателя.
Дверь бесшумно открывается. На пороге появляется Джафер Ага. Его люди вносят женщину — Гюльбахар. Её наряд изорван, запястья стерты веревками, но голову она держит высоко, с вызовом глядя на повелительницу.
— Валиде султан, — голос Джафера Аги звучит глухо, но с ноткой торжества. — Птичка попалась. Это она. Это Гюльбахар помогла выбраться Айше Султан и шехзаде Махмуда из дворца тем самым их подставила.
Валиде медленно переводит взгляд с Джафер Аги на шпионку. Тишина длится вечность. Эметуллах Султан не повышает голоса — в её устах тишина страшнее крика. Наконец, она подает знак. Слуги и часть охранников исчезают, оставляя лишь палача, застывшего статуей в углу.
— Подойди, — приказывает Эметуллах султан
Гюльбахар делает шаг вперед, но стража грубо толкает её на колени прямо перед ложем Эметуллах султан
— Я великая могущественная валиде Эметуллах султан, — она грозно начала говорить. — Предателей я не прощаю, мои враги расплачиваются всегда кровью... Я не трачу слов на ветер. Один вопрос. Кто приказал тебе увести Айше султан и шехзаде Махмуда? Кто хозяин твоей нити?
Гюльбахар молчит, глядя в пол. Её грудь вздымается от учащенного дыхания, но упрямая складка у губ не исчезает.
— Я спрашиваю ещё раз, — в голосе Валиде султан появляется металл. — Тот, кто послал тебя, дал тебе денег. Но дал ли он тебе защиту от меня? Назови имя, и я подарю тебе быструю смерть. Легкую смерть.
Гюльбахар поднимает глаза. В них страх, но нет покорности. Она сглатывает, но молчит. Эметуллах султан чуть заметно кивает палачу.
Палач подходит к Гюльбахар. Раздается глухой удар, сдавленный хрип.
Гюльбахар висит на руках у палача. Она едва дышит, но когда Джафер Ага в очередной раз подносит факел к её лицу, она лишь мотает головой. Слов у неё больше нет, есть только бессознательное упрямство.
Джафер Ага сказал:
— Она как будто язык проглотила, даже под пыткой не говорит ни слова.
Эметуллах Султан медленно поднялась. Её парча шуршит, как осенние листья. Она подходит к умирающей женщине и смотрит на неё сверху вниз с презрением.
— Ты думала, что твоя смерть будет здесь, в тепле? Что твой хозяин придет за тобой? — Валиде султан усмехается. — Ты ошиблась. Твой хозяин уже забыл твое имя.
Эметуллах султан делает шаг назад, отворачиваясь, и на ходу бросает приказ. Голос её звенит от сдерживаемой ярости, но звучит буднично, словно речь идет об уборке комнаты:
— Она не заслужила даже могилы. Повесить. И выбросить в Босфор. Пусть рыбы узнают вкус предательства. А вода смоет её грязные следы с моего порога.
Гюльбахар дергается, пытаясь что-то крикнуть, но кляп во рту превращает её крик в мычание. Палачи волокут её прочь. Джафер Ага кивает и выходит следом.
Валиде Эметуллах Султан остается одна. Она снова садится на подушки. Четки в её руках наконец приходят в движение. Тишина. Лишь слышно, как далеко внизу, в саду, глухо стукнула калитка, ведущая к водам Босфора.
В комнате царит обманчивое спокойствие. Мягкий свет от одинокого канделябра золотит стены, заставляя плясать тени на тяжелых шторах. Хранитель султанских покоев Ибрагим ага, одетый в домашний кафтан, сидит за низким столом, уставленным яствами.
Он отрезает кусок мяса, не спеша отправляет его в рот, запивая глотком прохладного шербета. На его лице — тень удовлетворения. Он думает, что его план удался. Но внезапно его рука, тянущаяся за следующим куском, замирает.
Взгляд Ибрагима аги меняется. В нем проскальзывает недоумение. Он хмурит брови, словно прислушиваясь к себе. Что-то не так. В горле появляется першение, переходящее в резкий спазм. Он хватается за горло, пытаясь сглотнуть, но мышцы сводит судорогой.
Ибрагим Ага дергается, опрокидывая локтем пиалу с соусом. Темная жидкость заливает скатерть, расползаясь, как предательство. Он пытается встать, опираясь на стол, но ноги подкашиваются. Глаза расширяются от ужаса и понимания: еда отравлена.
Раздается хриплый, булькающий кашель. Ибрагим ага хватает ртом воздух, но тот не проходит — яд сжимает горло мертвой хваткой. Он делает шаг назад, запнувшись о подушку, и, нелепо взмахнув руками, рушится на пол. Его тело выгибается в последней судороге, руки царапают драгоценный персидский ковер. Взгляд остекленевших глаз устремлен в потолок, где пляшут все те же безмятежные свечные тени.
Тишина возвращается в покои. Лишь свеча тихо коптит да где-то вдалеке слышен мерный плеск волн Босфора.
