Нина месила тесто, когда зазвонил телефон. Руки в муке по локоть, мучной след на лбу, опара подходит — и тут Сашин номер на экране.
- Нин, привет, слушай, такое дело, - голос бодрый, даже слишком для человека, который через два дня должен приехать на мамин юбилей. - Я не смогу первого числа. Ребята за город собрались, давно планировали, я обещал. Ну, ты понимаешь.
Нина вытерла руки о полотенце. Мама сидела в соседней комнате, до неё три шага и одна тонкая стена.
- Саш, у мамы восемьдесят лет. Ты последний раз заскочил к ней в сентябре, на полтора часа, по дороге на море. Она два месяца потом вспоминала, как ты ей коробку конфет привёз.
- Ну а что мне, жизнь ломать? Приеду в мае, попозже, отдельно посидим. Мать поймёт, она не обидчивая.
- Она тебя ждёт. Каждый день говорит: Сашенька обещал приехать.
- Поздравлю по телефону. Слушай, мне бежать, Жанна зовёт, мы тут вещи в машину грузим. Маме привет.
Отключился. Даже не спросил, как мама. Нина положила телефон, села на табуретку. Сказать маме правду — значит испортить юбилей. Не сказать — значит придумать, почему сын не приехал. Набрала Сашу ещё раз — автоответчик. Написала: «Позвони маме хотя бы. Восемьдесят лет один раз бывает». Ответ пришёл через двадцать минут: «Ок, завтра наберу. Связь тут плохая».
***
Мама плохо себя чувствовала уже третий год. Сначала ноги отказали, потом правая рука, потом речь начала путаться. Врачи выписывали таблетки, Нина возила на процедуры дважды в неделю. Всё это стало её второй работой, только без зарплаты.
Нина жила в двух остановках от мамы. Каждый день после бухгалтерии — к ней. Ужин, лекарства по баночкам, помочь до ванной. Потом домой, в свою пустую однушку. Муж ушёл двенадцать лет назад, дочь Катя жила с мужем в Нижнем Новгороде, приезжала когда получалось, то есть редко.
Саша обитал в Краснодаре с женой Жанной, работал то ли менеджером, то ли консультантом — Нина так и не разобралась. Зато маме звонил раз в две недели, и мама от этих звонков светилась. Пятнадцать минут по телефону перевешивали Нинины ежедневные приезды, готовки и ночные вызовы скорой. Нина давно перестала обижаться. Ну, почти.
- Мам, я тесто поставила, завтра буду собирать, - заглянула она в комнату.
Валентина Ивановна сидела в кресле, на коленях старая фотография в рамке — вся семья на даче, Нине лет десять, Саше четыре, отец ещё живой.
- Сашенька когда приедет? Он говорил — утром будет.
- Мам, он ещё позвонит, уточнит, - ответила Нина и ушла на кухню.
***
Тридцатого апреля Нина поехала в торговый центр. Остановилась у витрины с платками. Большой, шерстяной, с цветами — мама такие любила. Четыре с половиной тысячи. Посмотрела на карту, где после маминых лекарств оставалось негусто, и полезла в заначку, отложенную на ремонт ванной.
К платку нашла открытку и написала большими печатными буквами: «Мамочка, с юбилеем! Обнимаю крепко, твой Саша. Прости, что не смог — срочная командировка. Очень скучаю». Почерк у них с братом разный, но мама уже три года читала с трудом — только крупные буквы и с лупой.
По дороге зашла в продуктовый — курицу, картошку, сметану, зелень. На мамину пенсию в двадцать четыре тысячи особо не разгуляешься, но первое мая есть первое мая.
***
Утром первого Нина приехала пораньше. Достала из холодильника поднявшееся тесто, нарезала ревень, разложила начинку, защипнула края. Мама руководила из кресла:
- Ревень не пересыпай сахаром, потечёт, и дно размокнет. Сколько раз говорила.
- Мам, тридцать лет рецепт знаю.
- Знаешь, а пересыпаешь.
Нина улыбнулась и убрала лишнюю ложку в сахарницу.
Стол накрыла в комнате. Небогато, но аккуратно — курица, картошка, салат, нарезка. Достала мамин сервиз с синими каёмками, который появлялся на свет два раза в год. Мама улыбалась — беззубая, с непослушной правой рукой, в застиранном халате, но так, что Нине захотелось одновременно заплакать и придушить брата.
- Мам, с днём рождения, - обняла она мать. - Это от меня. А это Саша просил передать, он в командировке, срочной, очень расстроился, что не вырвался.
Мама взяла пакет левой рукой. Развернула, потрогала шерсть, поднесла к щеке.
- Красивый какой. Нин, прочитай, я без очков не разберу.
Нина прочитала вслух то, что сама написала.
- Вот видишь, помнит, - прошептала мама. - Занятой он, работа серьёзная. Но помнит про мать. Ты на него не обижайся, ладно?
- Конечно, мам.
Мальчику сорок шесть, с пузом и лысиной, а для мамы — навсегда мальчик.
За столом сидели вдвоём. Заходила соседка Тамара Григорьевна — принесла варенье и зефир, посидела полчаса. Больше никого: подруг у мамы почти не осталось — кто-то переехал к детям, а кого и похоронили за последние годы.
***
После обеда мама задремала, потом проснулась и позвала Нину.
- Принеси сумку из шкафа. Чёрную, с молнией.
Нина принесла. Мама достала потрёпанный конверт, перетянутый аптечной резинкой.
- Тут сто сорок тысяч. Мои сбережения, откладывала с пенсии. Забери.
- Мам, ну зачем.
- Забери, - твёрдо сказала мать. - Мне ни к чему. Но поделите с Сашенькой поровну. Ему семьдесят и тебе семьдесят. Обещай.
Нина хотела сказать, что Саша за три года копейки на маму не потратил, не приехал на юбилей, укатил с друзьями. Вместо этого сказала:
- Хорошо. Обещаю.
Мама кивнула и погладила платок, который не выпускала из рук с утра.
- Мам, а ты раньше больше откладывала? - осторожно спросила Нина. Лет пять назад мама упоминала про триста тысяч на книжке.
Мама отвела глаза.
- Сашеньке помогала. У него трудности были с этим бизнесом. Говорил, на ноги встанет и вернёт.
- Сколько ты ему отправила?
- Не считала я. Тысяч триста пятьдесят, может, четыреста. За три года, постепенно.
Четыреста тысяч. С пенсии в двадцать четыре тысячи, из которых половина уходит на лекарства и коммуналку. Выходит, мама отдавала Саше всё, что оставалось. А Нина каждый месяц добавляла из своих и думала, что маме просто не хватает.
- Мам, это же твоя подушка на чёрный день была.
- Он мой сын. Мать не может отказать ребёнку.
- Ребёнку сорок шесть лет.
- И что? Попросил — дала. Ты не просишь, а он просит, ему тяжелее. У тебя работа стабильная. Что ты так смотришь?
Нина не стала спорить. Мама верила, что сын в трудном положении. Тот самый сын, у которого на прошлой неделе Катя в интернете нашла фотографию из ресторана — они с Жанной устрицы ели. Катя переслала и написала: «Мам, дядя Саша неплохо живёт для человека, который бабушке денег не шлёт».
***
В конце мая позвонила Жанна. Неожиданно настолько, что Нина не сразу узнала голос.
- Нина, нужно серьёзно поговорить. Мы с Сашей обсуждали, и нас беспокоит квартира Валентины Ивановны. Саша тоже наследник. Двухкомнатная квартира — мы рассчитываем на свою долю.
Мама ещё живая, в соседней комнате сидит, а жена брата уже квартиру делит.
- Жанна, мама жива. Может, отложим?
- Просто чтобы потом без неожиданностей. Знаю, как бывает: один ухаживает, потом всё на себя переписывает, а второй ни с чем.
- Один ухаживает, а второй устриц ест.
- Какие устрицы? При чём тут?
- Ни при чём. Жанна, мама жива, квартира мамина. Всё.
Нина отключилась и пошла к маме. Та перебирала фотографии — любимое занятие последних месяцев.
- Кто звонил?
- С работы, мам. По бухгалтерии.
- А, ладно. Нин, помнишь эту? Ты с Сашенькой на качелях, ему года три. Отец яблони поливал, а вы бегали и дрались из-за совка.
- Это Сашка всегда первый начинал.
- А ты старшая, могла бы уступить.
Пятьдесят два года Нине, а мама до сих пор — старшая должна уступать. Всю жизнь уступала: сначала совок, потом родительское внимание, потом четыреста тысяч маминых денег.
***
Саша позвонил маме с опозданием в два дня. Семь минут — Нина засекла. Мама потом неделю вспоминала, как Сашенька обещал летом приехать.
В середине мая Саша позвонил уже Нине:
- Как мать?
- Плохо. Слабеет. Приедешь?
- Никак, проект горит. Закончу — сразу.
- А деньги, которые мама тебе слала, хоть часть вернёшь? На лекарства уходит прилично, я одна не вытягиваю.
- Какие деньги? А, те. Мама сама предложила, я не просил.
- Триста пятьдесят тысяч — сама предложила?
- Не так всё было, у меня реально проблемы были. Слушай, не могу, Жанна зовёт. Маме привет.
Нина положила трубку и посмотрела на лекарства, разложенные по ячейкам на неделю. Восемь наименований, четыре не входят ни в какие льготные списки. Пятнадцать тысяч в месяц из кармана.
***
Тамара Григорьевна заходила каждый вечер — то с котлетами, то просто посидеть рядом с Валентиной Ивановной. Они дружили сорок лет, с заселения в этот дом.
- Нина, ты бы отдохнула. У тебя же своя жизнь.
- Нет у меня другой жизни. Мама и работа.
- А брат? Ему совесть когда подскажет?
- У него проект горит. Который год горит, никак не потухнет.
Тамара Григорьевна поджала губы.
- Нин, я тебе потом кое-что расскажу. Не сейчас. Ты просто запомни — мать твоя не такая простая, как кажется.
Нина не поняла, но переспрашивать не стала — мама звала, просила подушку поправить.
***
Последнюю неделю мая мама почти не вставала. Нина перевезла к ней вещи и ночевала на раскладушке. Катя приехала из Нижнего на три дня, помогла, потом уехала — работа, муж. Нина осталась одна.
Саша звонил маме, но разговоры делались всё тише, всё короче. Последний занял две минуты. Мама держала телефон левой рукой:
- Сашенька, приедешь? Ты обещал летом.
Что ответил Саша, Нина не слышала. Мама после разговора сказала:
- Приедет. Обещал.
Третьего июня утром Нина подошла к кровати. Мама лежала тихо, платок зажат в левой руке. Нина села рядом, забрала платок, расправила и положила маме на грудь. Потом вызвала скорую, хотя скорая была уже не нужна.
***
Саша прилетел через три дня. Загорелый, в хорошей рубашке. Прямо из аэропорта — в мамину квартиру, где Нина разбирала документы.
- Привет. Ну как ты тут?
Нина посмотрела на него. Три года она провела в этой квартире как на второй работе. А он стоял в дверях загорелый, будто к приятелю заскочил.
- Нормально. Поминки послезавтра, я всё организовала. С тебя двадцать тысяч на стол и венок, если хочешь от себя отдельный.
- Да, конечно, - он прошёл на кухню, сел. - Слушай, а от мамы сбережения какие-нибудь остались?
Мама три дня как ушла. А он уже про деньги.
- Сто сорок тысяч.
- Всего-то? Она же копила.
- Она тебе триста пятьдесят тысяч отправила за три года, Саш. Забыл?
- Ну, это другое. Она помогала, не считается. Я про то, что осталось. Мне половина положена, я тоже мамин сын.
Нина открыла ящик стола, достала конверт, отсчитала семьдесят тысяч.
- Твоя половина. Мама так хотела.
- Семьдесят тысяч? Нин, несерьёзно. А квартира?
- Что — квартира?
- Мамина двушка. Продаём или как?
- Маму ещё не похоронили.
- Я заранее обсуждаю, чтобы потом без конфликтов. Я наследник первой очереди, как и ты. Половина по закону.
- Саш, я три года каждый день сюда ездила. Лекарства из своих покупала. Ночами не спала, когда ей плохо было. Ты появлялся два раза в год на пару часов. Мама тебе четыреста тысяч отправила, а ты ни рубля на неё не потратил. И сейчас — мне половина положена?
- А что, мне всё бросить и примчаться? Краснодар не ближний свет, у меня работа, семья.
- Два часа на самолёте, Саш. Не Владивосток.
- Давай не ссориться. Я понимаю, тебе тяжело. Но закон есть закон — либо продаём, либо ты мне долю выкупаешь.
- Мамина квартира от силы четыре с половиной миллиона. Два с лишним тебе — это даже меньше, чем ты из неё за три года вытащил, если пересчитать.
- Ничего я не вытаскивал. Она сама давала.
***
На поминках народу было немного. Тамара Григорьевна, несколько маминых знакомых по дому, Нинина начальница зашла на полчаса, Катя с мужем. Саша сидел во главе стола и принимал соболезнования с таким видом, будто три года не отходил от матери.
- Мама всегда говорила — Сашенька её опора, - обронила одна из соседок.
Нина чуть вилку не погнула. Катя под столом тронула мать за руку.
Когда гости разошлись и Саша вышел на площадку звонить Жанне, Тамара Григорьевна задержалась. Мыла посуду молча, потом выключила воду и повернулась.
- Нин, давно хотела рассказать, но при Вале не могла. Мать твоя знала, что Саша не приедет на юбилей. За день до первого мая она мне сказала: «Тома, Сашенька не будет. Но Нина что-нибудь придумает, она всегда придумывает».
Нина поставила тарелку на сушилку.
- Как — знала?
- Он ей позвонил двадцать девятого и отказался. Расстроилась, конечно, но при тебе виду не подала. Говорила мне: «Нинка переживать будет, зачем ей. Она и так на себе всё тащит. Пусть думает, что я не знаю, ей так проще».
- То есть мама знала, что я вру? Про платок, про командировку?
- Знала, Нин. Показывала мне открытку и говорила: «Нинка написала. Сашка так не пишет, у него буквы в другую сторону заваливаются. Но красиво придумала, пусть».
Нина села на табуретку. Получалось, она обманывала маму, мама обманывала её, и каждая молчала, чтобы другой не сделать больнее.
- Ещё вот что, - Тамара Григорьевна вытерла руки. - Валя мне говорила: «Я Сашке деньги шлю, потому что если не пошлю — он звонить перестанет. А так хоть раз в две недели голос слышу. Мой ребёнок, Тома. Пускай хоть за деньги, лишь бы не забывал».
По двадцать тысяч в месяц за Сашин голос в трубке. Мама это прекрасно понимала и платила.
- Спасибо, Тамара Григорьевна.
- Не за что тут. Нин, и последнее: Валя, когда ей совсем плохо стало, попросила записать. Она диктовала, я писала. В тумбочке, в синей папке.
***
Синяя папка лежала под стопкой старых квитанций. Лист бумаги, почерк Тамары Григорьевны, мамины слова.
«Нина, доченька. Если читаешь — значит, меня нет. Я всё понимала. И про платок, и про открытки, и про Сашу. Не глупая старуха, хоть и притворялась. Спасибо тебе за каждый день. Квартиру хотела на тебя оформить, не успела, прости. Деньги сказала поделить — потому что ты бы всё равно поделила, ты такая. Но если Сашка начнёт наглеть — покажи ему записку. Может, стыдно станет. А может, и нет. Но я старалась верить, что станет. Мама».
В комнату заглянул Саша.
- Ты чего тут сидишь? Хотел обсудить — когда оценщика вызывать. Жанна говорит, лучше не тянуть, пока рынок нормальный.
- Сядь, Саш.
- Что такое?
Нина посмотрела на записку. Потом на брата. Сложила лист обратно в папку и убрала в тумбочку.
- Ничего. Проехали.
Пошла на кухню, открыла морозилку и достала свёрток в фольге. Кусок того, что испекла маме на юбилей — заморозила тогда, сама не зная зачем.
Положила на тарелку, разогрела. По кухне пополз запах ревеня и сдобы — тот самый, из детства, с дачи, с качелей и яблонь.
Поставила тарелку перед Сашей рядом с конвертом, в котором лежали семьдесят тысяч.
- Это от мамы. И деньги, и вот это.
Саша взял кусок, откусил. Жевал. Перестал жевать. Положил на тарелку.
- Мамин, - сказал он. - Ревень.
- Да.
- Она каждый год пекла. Каждое первое мая.
- Каждое. А ты каждый год обещал приехать.
Саша сидел и смотрел на тарелку. Может, вспомнил дачу и качели. Может, прикидывал стоимость двушки. С ним никогда не угадаешь.
Вытер глаза тыльной стороной ладони — быстро, чтоб не заметили.
- С квартирой не будем торопиться, - сказал он.
Нина ничего не ответила. Убрала конверт, протёрла клеёнку, включила чайник. На подоконнике стояли мамины фиалки. Потрогала землю — сухая. Налила воды в стакан и полила.