Слушайте, я вам так скажу. Болота не прощают глупостей. Это я понял ещё в тот момент, когда моя левая нога провалилась по колено в жижу, а правая упёрлась во что-то твёрдое. Или мягкое. Честно говоря, я не стал проверять. Потому что когда ты в Темных Топях, лучше не знать, на что ты наступаешь. Знание здесь — роскошь, за которую платят жизнью.
Меня зовут Лин. Я травник. Был травником. Сейчас я просто человек, который очень хочет выбраться отсюда живым. Или хотя бы мёртвым, но с целыми костями.
Всё началось с дурацкого заказа. Богатый купчик из Таранта, страдающий неизвестно чем, пообещал золотые горы за корень редкой орхидеи, которая цветёт раз в сто лет и растёт, по слухам, только здесь. В Темных Топях. В самом сердце этого прогнившего, проклятого, забытого богами места.
— Лин, ты же лучший, — сказал он. — Лин, ты справишься. Лин, тебе повезёт.
Я повёлся. Идиот.
Три дня я пробирался через эти чёртовы болота. Три дня я слушал, как чавкает под ногами, как ухает в темноте, как кто-то большой и мокрый дышит за спиной. Я не оборачивался. Ни разу. Потому что если обернёшься, придётся признать, что ты не один. А если признаешь, что не один, придётся смотреть. А если посмотришь...
В общем, я не оборачивался.
На четвёртый день я нашёл орхидею.
Она росла на кочке посреди небольшого озерца. Чёрная вода, ряска, тишина — и этот цветок. Белый, светящийся, как маленькое солнце. Я стоял и смотрел на него, и думал: вот оно. Вот ради чего я сюда перся. Вот ради чего я рисковал жизнью, здоровьем и остатками рассудка.
Я шагнул в воду.
И всё пошло по одному месту.
Они вышли из тумана бесшумно. Честное слово, я не слышал ни шага, ни всплеска, ни дыхания. Просто в какой-то момент я поднял голову — и понял, что стою в круге.
Ящеры. Бедокаане. Пятеро. Может, шестеро. Высокие, худые, с бледно-зелёной чешуёй, которая блестела в тусклом свете. Глаза — жёлтые, вертикальные зрачки, никакого выражения. Только голод. Или любопытство. С ними трудно понять.
Они смотрели на меня. Я смотрел на них.
Потом один поднял руку и указал куда-то в глубь болота.
— Идти, — сказал он.
На языке людей. С ужасным акцентом, но понятно.
Я пошёл. Потому что, знаете, когда тебе говорит идти существо, которое выше тебя на две головы и когти у него длиннее твоего самого длинного ножа, ты идёшь. Без вопросов. Без глупостей.
Впрочем, глупости начались позже.
Они привели меня в деревню.
Я даже не знал, что у них есть деревни. Думал, они кочуют, охотятся, живут как звери. А тут — хижины на сваях, мостки, костры. И запах. Такой запах, что меня вывернуло прямо под ноги конвоиру. Он даже не посмотрел. Просто перешагнул и пошёл дальше.
В центре деревни стоял алтарь.
Огромный камень, чёрный, с прожилками красного. На нём — черепа. Много черепов. Разных. Людские, оркские, какие-то, которых я даже определить не мог. И над всем этим возвышался идол. Змея. Нет, не змея. Человекозмей. С телом человека и головой рептилии. Глаза — два рубина, горящие в свете костра.
— Макаал, — прошептал я.
— Макаал, — подтвердил конвоир.
Бог охоты. Их бог. Тот, кому они приносят жертвы перед охотой. Тот, кто даёт им скорость и терпение.
Я вдруг понял, чьи черепа на алтаре.
— Эй, — сказал я. — Слушайте, я, наверное, не вовремя. Может, я пойду? А вы тут... ну, продолжайте свои дела. Я ничего не видел, честное слово.
Конвоир не ответил. Он просто стоял и смотрел на меня. А потом из главной хижины вышла она.
Женщина. Нет, не женщина — самка. Бедокаанка, но старая. Морщинистая, с седыми гребнями на голове, с глазами, которые видели слишком много. На ней было ожерелье из когтей. Много когтей. Очень много.
Шаманка.
Она подошла ко мне. Обошла вокруг. Потрогала мои волосы, мои уши, мои руки. Заглянула в глаза. Долго. Очень долго. Я смотрел в её жёлтые глаза и чувствовал, как внутри меня что-то переворачивается. Как будто она видела не меня, а что-то внутри меня. Что-то, о чём я сам не знал.
— Отмеченный, — сказала она.
Голос — как скрежет камней.
— Чего? — переспросил я.
— Отмеченный, — повторила она. — Ты видишь духов.
Я хотел сказать, что она сошла с ума. Что я травник, а не медиум. Что я ничего не вижу, кроме болотной жижи и своей тоски по дому. Но в этот момент за её спиной появился он.
Призрак.
Прозрачный, почти невидимый, но чёткий. Эльф. Древний, в доспехах, которые носили тысячи лет назад. Он смотрел на меня и улыбался. Спокойно так, печально. Как будто знал меня всю жизнь.
— Твою мать, — сказал я.
Шаманка кивнула.
— Отмеченный, — сказала она в третий раз. — Ты остаёшься.
Честно говоря, я думал, что меня убьют.
Ну, знаете, стандартный сценарий: чужие, дикари, алтарь с черепами. Всё идёт к тому, что ты станешь следующим экспонатом. А они взяли и не убили. Они меня накормили. Рыбой. Сырой. Я ел и думал: вот она, ирония судьбы. Мечтал о золотых горах, а жру сырую рыбу в племени ящеров.
— Зачем я им? — спросил я у призрака.
Он сидел напротив, на корточках, и смотрел на огонь. В отблесках костра его лицо казалось живым.
— Ты проводник, — ответил он.
— Куда проводник?
— Между мирами. Они ждут тебя тысячу лет.
Я засмеялся. Нервно так, истерически. Тысячу лет. Они ждали тысячу лет какого-то травника из Таранта, который умеет только собирать корешки и отличать ядовитые грибы от съедобных. Это же бред, правда?
Призрак посмотрел на меня.
— Ты не просто травник, — сказал он. — Ты потомок. Твоя бабка была из нашего рода. Из тех, кто видел. Кровь не обмануть.
Я вспомнил бабушку. Она действительно была странная. Говорила с деревьями, видела то, чего нет, и всегда знала, когда кто-то умрёт. Я думал, это старость. А это... это дар. Или проклятие. Тут уж как посмотреть.
— И что теперь? — спросил я.
— Теперь выбирай, — сказал призрак. — Станешь шаманом — будешь жить. Будешь видеть духов, говорить с ними, лечить своих. Откажешься — умрёшь. Но не сразу. Сначала они выпустят тебя в болота. А там — духи. Много духов. Голодных. Они сожрут твою душу раньше, чем тело.
— А если я сбегу ночью?
Призрак улыбнулся.
— Попробуй.
Я попробовал.
Ночью, когда костры погасли, а бедокаане улеглись спать, я тихонько выбрался из хижины. Крался по мосткам, стараясь не скрипеть. Сердце колотилось где-то в горле. До леса было метров сто. Всего сто метров свободы.
Я дошёл до пятидесяти.
А потом из темноты вышли они.
Духи.
Много. Очень много. Люди, эльфы, орки, гномы — все, кто погиб в этих болотах за тысячи лет. Они стояли и смотрели на меня. Молча. Не двигаясь.
Я попятился. Они шагнули вперёд.
Я побежал обратно в деревню. Они не преследовали. Просто стояли на границе света и тьмы и смотрели.
Когда я влетел в хижину, шаманка уже сидела там. Ждала.
— Отмеченный, — сказала она. — Не беги. Бесполезно.
Я рухнул на циновку и закрыл глаза.
— Ладно, — сказал я. — Уговорили. Что делать?
Месяц я учился быть шаманом.
Месяц я жрал сырую рыбу, пил отвары из кореньев, которые меня выворачивали наизнанку, и учился говорить с мёртвыми. Честно говоря, это оказалось не так сложно. Они сами хотели говорить. Им просто нужен был кто-то, кто услышит.
Призрак, которого звали Аэлин, был моим учителем. Он рассказывал о древних временах, о войнах, о богах, о том, как эльфы ушли из этих земель. О том, как бедокаане пришли сюда и заключили договор с духами. Мы даём вам кров, вы даёте нам охоту. Равновесие.
— А я тут при чём? — спросил я однажды.
— Ты — новый хранитель равновесия, — ответил Аэлин. — Старый умер сто лет назад. Мы ждали.
— Сто лет? И всё это время без шамана?
— Были временные. Но настоящего не было. Ты — настоящий.
Я посмотрел на свои руки. Обычные руки. Слабые. Человеческие.
— Я не справлюсь, — сказал я.
— Справишься, — ответил призрак. — У тебя нет выбора.
Прошёл год.
Я до сих пор здесь. В Темных Топях. В деревне бедокаан. Я шаман. Я говорю с духами, лечу больных, провожаю мёртвых. Иногда ко мне приходят охотники просить удачи. Я даю. Иногда приходят умирать — я слушаю последние слова.
Я никогда не вернусь в Тарант.
Честно говоря, я не хочу. Там — суета, ложь, золото, ради которого люди убивают друг друга. А здесь — тишина. И правда. Жестокая, иногда страшная, но правда.
Духи меня приняли. Бедокаане тоже. Иногда я вижу в их жёлтых глазах что-то похожее на уважение. Или просто привычку. Неважно.
Важно другое.
Я больше не боюсь.
Даже когда ночью выхожу за границу деревни и смотрю в темноту. Даже когда тени тянут ко мне руки. Даже когда слышу шёпот тысяч голосов, зовущих меня по имени.
Я — хозяин болот.
И это, знаете, не так уж плохо.
