В 1964 году немецкий археолог Петер Вельте вскрыл захоронение у деревни Талхайм в земле Баден-Вюртемберг. Под слоем земли обнаружилась яма, в которую небрежно, вповалку, были брошены тридцать четыре тела — мужчины, женщины, дети. Возраст захоронения — около 5000 лет до нашей эры, эпоха раннего неолита. На черепах большинства погибших зафиксированы следы ударов: пробоины от каменных топоров, характерные для атаки сзади. Никакого погребального инвентаря, никакой ритуальной укладки — только наспех засыпанная яма с телами тех, кто не успел убежать.
Талхайм стал первым неопровержимым свидетельством массового межгруппового насилия в доисторической Европе. Но далеко не последним.
За прошедшие полвека карта подобных находок разрослась настолько, что поставила под серьёзное сомнение один из самых живучих образов в истории мысли — образ мирного первобытного человека, жившего в гармонии с природой и соседями до тех пор, пока его не испортила цивилизация.
Откуда вообще взялся «благородный дикарь»
Идею о том, что война — изобретение цивилизации, а не природы человека, можно датировать довольно точно. В 1755 году Жан-Жак Руссо опубликовал «Рассуждение о происхождении неравенства» — текст, в котором доказывал: естественное состояние человека есть мир, а частная собственность и государство суть источники всех конфликтов. Руссо при этом никогда не использовал термин «благородный дикарь» — это более позднее упрощение его идей. Но именно его концепция легла в фундамент романтического представления о первобытности как об утраченном рае.
В XIX веке образ поддержали некоторые этнографы, описывавшие отдельные миролюбивые народы — бушменов, пигмеев, аборигенов Андаманских островов — как якобы типичных представителей доисторического человечества. В XX веке к этому добавилось политически мотивированное желание противопоставить «хороший» мир природы «плохому» миру западной колониальной цивилизации.
Проблема в том, что кости не читали Руссо.
Скелеты с неудобными повреждениями
Сайт Джебель-Сахаба в Судане — один из древнейших и наиболее красноречивых аргументов. Британский археолог Фред Вендорф исследовал это кладбище в 1960-х годах: около 60 скелетов возрастом приблизительно 13 000–14 000 лет, то есть конец эпохи палеолита, ещё до возникновения земледелия. Почти половина из них несла на себе следы насильственной гибели — каменные наконечники, застрявшие в костях, зарубки на рёбрах и позвонках от многократных ударов. Среди погибших были женщины и дети. Характер повреждений указывал не на единичную стычку, а на систематическое, повторяющееся насилие.
Переоценка коллекции Джебель-Сахаба, проведённая в 2021 году группой учёных под руководством Люси Симпкин из Женевского университета с применением современных методов анализа, лишь подтвердила и расширила первоначальные выводы. На 61 скелете было выявлено в общей сложности 106 повреждений — причём не все они были смертельными. Часть ранений была нанесена незадолго до смерти, часть зажила ещё при жизни. Это говорило о людях, которые участвовали в насилии не один раз и возвращались к нему снова.
Для специалистов по биоархеологии это стало свидетельством того, что организованный межгрупповой конфликт существовал задолго до появления государств, армий и металлического оружия. Задолго до того, что мы называем «историей».
Анатолия, Баварія и испанская лощина: география древнего насилия
Талхайм, упомянутый в начале, оказался не исключением, а частью устойчивой картины. Параллельно с ним в науке закрепились ещё несколько ключевых памятников.
Аспарн-Шлетц в Нижней Австрии — ещё одно неолитическое массовое захоронение, датируемое примерно тем же периодом, что и Талхайм: около 5000 лет до нашей эры. Здесь было найдено более двухсот человек, брошенных в ямы без какого-либо соблюдения погребального обряда. На черепах — следы ударов каменными орудиями. Антропологи обратили внимание на характерную деталь: среди погибших практически отсутствовали молодые женщины репродуктивного возраста. Их в поселении попросту не нашли — ни среди жертв, ни где-либо ещё. Это интерпретируется как свидетельство того, что нападавшие намеренно уводили женщин с собой.
Кальмар-Смуглый Грот — памятник в Испании, исследованный в 2010-х годах, — предъявил науке свидетельства массового уничтожения целой группы охотников-собирателей около 10 000 лет назад. Как минимум двенадцать человек — снова мужчины, женщины и дети — погибли от ударов дубинами и каменными орудиями. Черепа двух детей демонстрировали повреждения, анатомически соответствующие сильным ударам тупыми предметами.
Список можно продолжать: Крейпина во Франции, Лейпциг-Эутрицш в Германии, Омахект в Намибии — каждый из этих памятников добавляет свой голос к картине, которая давно перестала быть спорной в профессиональном сообществе.
Что говорит статистика, а не отдельные случаи
Самый убедительный аргумент в этой дискуссии — не отдельные находки, а систематические обзоры. В 2013 году антропологи Дуглас Фрай и Патрик Соедерберг опубликовали в журнале Science анализ 21 общества охотников-собирателей, для которых имелись задокументированные сведения о конфликтах. Они утверждали, что большинство случаев насилия были либо межличностными (убийства внутри группы), либо вовсе единичными эпизодами, не тянущими на «войну». Статья получила широкую огласку как будто бы реабилитирующая мирного дикаря.
Однако уже в 2015 году антрополог Сэмюэл Боулс из Института Санта-Фе опубликовал контрответ, опираясь на биоархеологические данные — то есть не на этнографические описания, а на анализ скелетов. Изучив останки из 21 доисторического памятника, он подсчитал, что в среднем около 14% взрослых людей каменного века погибали от насилия. В отдельных выборках эта цифра достигала 60%.
Для сравнения: даже XX век с его двумя мировыми войнами дал долю погибших от межгосударственного насилия в диапазоне 1–3% от общей смертности — в зависимости от методологии подсчёта. Не в пользу благородного дикаря.
Из чего и как воевали
Арсенал каменного века, при всей своей кажущейся примитивности, был куда более продуманным, чем можно предположить. Кремнёвые наконечники, которые сегодня лежат в музейных витринах как образцы доисторического искусства, — это прежде всего боевое оружие. Технология их изготовления требовала значительного времени и мастерства. Знаменитые листовидные наконечники солютрейской культуры (около 22 000–17 000 лет до нашей эры) по тонкости обработки сравнимы с ювелирными изделиями — и при этом обладали проникающей способностью, вполне сопоставимой с бронзовыми наконечниками более поздних эпох.
Лук появился, по наиболее распространённым оценкам, от 20 000 до 70 000 лет назад — точная дата остаётся предметом дискуссий, поскольку деревянные части лука практически не сохраняются. Древнейший из найденных деревянных луков — так называемый лук из болота Холмегор в Дании — датируется примерно 9000 лет до нашей эры. Но каменные наконечники, совместимые с луком, встречаются в Южной Африке значительно раньше: в пещере Сибуду найдены наконечники возрастом около 64 000 лет.
Это принципиально меняло характер конфликта. Лук превращал столкновение в дистанционное противостояние, резко снижая риски для атакующей стороны и открывая возможности для тактических засад — именно тот тип нападения, которому соответствуют многие доисторические захоронения: внезапный налёт, не оставивший защитникам шанса на организованное сопротивление.
Деревянные дубины, копья с обожжёнными или каменными наконечниками, праща — всё это дополняло арсенал. Копьеметалка, или атлатль, увеличивала дальность и пробивную силу броска в несколько раз. Находки атлатлей датируются как минимум 17 000–18 000 лет до нашей эры во Франции и Германии.
Зачем вообще воевали
Вопрос о причинах доисторических конфликтов важнее, чем может показаться. Распространённый ответ «из-за ресурсов» верен, но груб. Биоархеологические и этнографические данные указывают на несколько устойчивых факторов.
Первый и главный — демографическое давление. Охотники-собиратели живут в рамках строгого экологического баланса: территория может прокормить ограниченное число людей. Когда группа вырастала или когда климат менял продуктивность охотничьих угодий, соседние группы превращались из нейтральных в конкурентов. Это подтверждается корреляцией между климатическими колебаниями и пиками археологически фиксируемого насилия: в периоды похолодания и иссушения климата следы конфликтов в захоронениях встречаются заметно чаще.
Второй фактор — венdetта и межгрупповая месть. У большинства задокументированных малых обществ существовал институт кровной мести. Однажды начавшись, цикл насилия воспроизводил себя поколениями: каждое нападение порождало обязательство ответного удара. Антрополог Лоренс Кили в своей ставшей классической книге «Война до цивилизации» (1996) подсчитал, что у многих традиционных обществ война не является редким экстраординарным событием — напротив, она практически непрерывна, просто рассредоточена во времени в виде мелких вылазок и засад.
Третий фактор — угон людей, прежде всего женщин и детей. Такую картину рисует Аспарн-Шлетц, и она типична для доисторических конфликтов по всему миру. Захват людей был прагматичным: молодые женщины — это репродуктивный ресурс и рабочая сила, дети — будущие члены группы. Ряд исследователей полагает, что именно это было главным призом многих налётов — важнее любой материальной добычи.
Икци и история одного неолитического детектива
В сентябре 1991 года двое туристов, переходя перевал Хаусляб в Тирольских Альпах, обнаружили торчащую из таявшего ледника мумию. Её приняли за недавно погибшего альпиниста — пока не выяснилось, что «альпинисту» около 5300 лет. Так мир познакомился с Эци — самой знаменитой доисторической мумией в истории науки.
На протяжении многих лет Эци изучали как образец быта медного века: его одежда из кожи и камыша, медный топор, снаряжение из 18 различных видов дерева давали колоссальный материал. Но в 2001 году рентгенологи обнаружили нечто, изменившее всю интерпретацию находки: каменный наконечник стрелы, застрявший в левом плече Эци и задевший подключичную артерию. Именно от этого ранения он и погиб.
Дальнейший анализ добавил деталей. На правой руке Эци были обнаружены порезы между большим и указательным пальцем — характерные для человека, который активно удерживал чужой клинок голыми руками. Его последняя трапеза была принята за несколько часов до гибели: в желудке нашли остатки козлятины и злаков, что означало — он обедал в спокойствии, не подозревая об опасности. На его оружии — следы крови как минимум четырёх разных людей.
Эци был не жертвой несчастного случая. Он был участником цикла насилия, типичного для неолита, — и в какой-то момент проиграл.
Когда мир всё же наступил — и наступил ли
Парадокс доисторического насилия в том, что его абсолютные масштабы — число погибших в каждом конкретном столкновении — были несравнимо меньше, чем в войнах исторической эпохи. Налёт на деревню мог унести жизни десятков людей; битва при Каннах в 216 году до нашей эры — семидесяти тысяч за один день. Государство, создав армию, монополизировало насилие и сделало его несравнимо более эффективным.
Вероятно, именно поэтому возникла иллюзия. Историки и философы наблюдали масштаб цивилизованных войн — и проецировали на первобытность представление о мире без них. Но биоархеология ответила иначе: в доисторическом мире войны были меньше по масштабу, но куда выше по интенсивности в пересчёте на душу населения. Они не были редкостью — они были фоном.
Это не повод для пессимизма — скорее повод для трезвости. Человек не стал жестоким благодаря цивилизации. Но цивилизация, при всех её очевидных издержках, постепенно сделала насилие — по крайней мере, некоторые его виды — менее вероятным исходом обычного дня обычного человека. Стивен Пинкер в «Лучших ангелах нашей природы» собрал эту статистику в системный аргумент, который по-прежнему оспаривается, но не опровергнут.
Охотник, живший 10 000 лет назад, при встрече с незнакомцем должен был немедленно решить вопрос: этот человек несёт угрозу или нет? Цена ошибки в одну сторону была смертью. Именно это делало доисторический мир таким опасным — не злой умысел, а математика выживания в условиях, когда незнакомый человек статистически чаще оказывался врагом, чем торговым партнёром.
И всё же вопрос остаётся открытым. Если конфликт — столь же древняя часть нашей природы, как и способность к сотрудничеству, то что именно в нас удерживает одно и запускает другое? Как вам кажется: человек по природе своей скорее склонен к миру или к соперничеству — и меняет ли что-то в вашем ответе то, что вы узнали из этого текста?