В тайге своя правда. Здесь не соврешь, не отмажешься, не спрячешься за красивыми словами. Здесь смотрят в глаза, и если зверь признает в тебе человека — это навсегда.
Денис шел по кедрачу с самой зари. Участок ему достался дальний, глухой, куда даже охотники забирались редко. Молодой егерь проверял, не затесался ли кто на зимовье, не оставил ли туристов-дураков непотушенный костер. Стоял погожий августовский день, пахло прелой листвой и брусникой, где-то высоко пересвистывались клесты.
Внезапно Денис остановился. Среди привычных лесных звуков — птичьего гомона и шума ветра — пробилось нечто иное. Тихое, шипящее, полное боли. Он свернул с тропы, раздвинул густой подлесок и замер.
Молодая рысь лежала под корнями поваленной лиственницы. Красивая, пятнистая, с кисточками на ушах, но в каком состоянии! Заднюю лапу зверя стягивала проволочная петля — браконьерская удавка, впившаяся в тело почти до кости. Кровь запеклась темным налетом на шерсти, вокруг валялась примятая трава — видно, как долго и отчаянно билось животное, пытаясь вырваться.
— Тише, красавица, тихо... — одними губами прошептал Денис.
Рысь увидела человека. Глаза ее, желтые, как янтарь, полыхнули дикой яростью. Оскалив пасть, она зашипела громче и, несмотря на истощение, взмахнула передними лапами. Когти со свистом рассекли воздух в полуметре от Дениса.
— Злая? Правильно, — Денис медленно, не делая резких движений, скинул с плеча брезентовый рюкзак. — Злость — это жизнь. Была бы ты тихая — плохо дело.
Он понимал: подойти просто так нельзя. Даже умирающая, дикая кошка способна нанести страшные раны за секунду. Но и уйти, оставить ее здесь на верную смерть — нет. Не для того он присягу давал, не для того в этот лес пришел.
Рюкзак стал щитом. Денис медленно двинулся вперед, выставив его перед собой. Рысь билась, пытаясь дотянуться до обидчика, но силы оставляли ее. Наконец, он смог прижать зверя к земле, накрыв плотной тканью.
— Потерпи, красавица, потерпи, маленькая.
Одной рукой удерживая рюкзак, второй он достал из кармана кусачки. Проволока была старая, но крепкая. Денис нащупал петлю, сдавившую распухшую лапу, и с усилием перекусил сталь.
Раз! Трос лопнул. Рысь дернулась, высвобождаясь, и тут же, хромая, отпрыгнула в сторону. Денис откатился, вскочил на ноги, готовый к любым неожиданностям.
Но нападения не последовало.
Рысь вскарабкалась на большой валун, поросший мхом. Она тяжело дышала, но больше не шипела. Вместо этого зверь опустил морду и начал тщательно вылизывать окровавленную лапу. На ней, чуть выше сустава, Денис разглядел глубокий рваный шрам — след от проклятой проволоки.
Вылизав рану, рысь подняла голову. Их взгляды встретились. Желтые глаза смотрели прямо в душу, не мигая. Долго, очень долго смотрели, будто в черты лица врезались, будто запоминали того, кто даровал жизнь.
Денис стоял не шелохнувшись.
— Ну, иди, — тихо сказал он. — Иди. Не попадайся больше.
Рысь моргнула, словно кивнула, и, все еще припадая на лапу, скользнула в папоротник. Лес сомкнулся за ней. Только легкий шум и остался.
Целый год промелькнул, как один миг. Зима сменилась весной, весна — новым летом. Денис уже и думать забыл о той встрече. Работа егеря — она не отпускает: то проверка кормушек, то отстрел волков, то беседы с туристами.
Но в середине августа в тайге начало твориться неладное. В районе старого прииска, закрытого еще лет пятьдесят назад, поселок забеспокоился. Мужики, ходившие за ягодой, рассказывали: зверье с тех мест уходит. Лоси, зайцы, даже мыши-полевки — все будто сговорились и двинули прочь. А вода в ручье, что бежит с сопок, стала мутной, с каким-то странным привкусом.
Денис собрался на разведку сам.
— Ты бы поосторожней там, — напутствовал его старый лесник Федорыч. — Места гиблые. Шахты старые, крепь гнилая. Провалишься — и ищи ветра в поле.
— Не впервой, Федорыч, — отмахнулся Денис. — Посмотрю, что к чему. Может, браконьеры какой цех поставили?
Он шел налегке: рация, фонарь, пара фальшфейеров на всякий случай, вода да бутерброды. К вечеру добрался до старого Демидовского прииска. Картина открылась тревожная. Тишина стояла мертвая — ни птицы, ни зверя. Даже комары и те пропали. Ручей и вправду нес мутную, какую-то мыльную воду.
Вход в главную штольню зиял черной дырой. Часть креплений обвалилась, вокруг валялись ржавые куски породы. Денис, подсвечивая фонарем, двинулся вдоль отвала, высматривая следы недавнего пребывания людей.
Он подошел к старому шурфу — вертикальному колодцу, заросшему полынью. Когда-то здесь брали пробу, но яму забросили, лишь слегка прикрыв гнилыми досками. Денис ступил на край, чтобы заглянуть вниз.
Земля ушла из-под ног мгновенно. Доски, сырые и трухлявые, не выдержали веса. Денис даже вскрикнуть не успел, как провалился в холодную, липкую темноту.
Падение длилось недолго, но показалось вечностью. Он ударился о каменный выступ, перевернулся и рухнул на дно, в какую-то жижу. В глазах потемнело.
Очнулся Денис от тишины. Звенящей, абсолютной. Включил фонарь — стекло треснуло, но светил кое-как. Осмотрелся: он на дне шурфа, метрах в пяти от поверхности. Стены гладкие, каменные, не зацепиться. А главное — нога. При падении он неудачно подвернул ступню, и теперь она распухла, стреляла острой болью при любой попытке пошевелиться. Перелом или сильный вывих — поймешь потом.
— Ну, попал, Денис, — прошептал он сам себе. — Попал, брат.
Рация молчала — слишком глубоко, слишком много породы глушило сигнал. До утра его вряд ли хватятся. А если и хватятся — где искать? Кто догадается сунуться в эту дыру?
Наверху, в узком колодце неба, зажглись первые звезды. Ночь опускалась на тайгу. Холод пробирался под одежду, жижа на дне отдавала ледяной сыростью.
Денис присел, прислонившись спиной к стене. Зажег фальшфейер, чтобы хоть немного согреться и разогнать тьму. Красноватый свет выхватил замшелые камни, узкий круг мокрого пола.
— Эх, жизнь наша егерская... — горько усмехнулся он. — Добро творишь, а оно тебя... в яму.
Фальшфейер догорал, искры сыпались вниз. Денис уже приготовился встречать рассвет в ледяном плену, как вдруг наверху, на краю колодца, что-то мелькнуло.
Сердце пропустило удар.
Два огонька зажглись в темноте. Два желтых глаза.
Денис замер. Сначала подумал — показалось, бредит уже. Но глаза не исчезали. Они смотрели вниз, прямо на него.
А потом раздался звук. Тихий, урчащий, но не угрожающий. Скорее — зовущий.
Сверху, цепляясь за камни, скользнула тень. Денис поднял фонарь и ахнул.
Рысь. Та самая. Он узнал ее сразу — на задней лапе отчетливо виднелся старый шрам, светлый рубец на фоне темной шерсти.
— Ты?.. — выдохнул Денис. — Ты пришла?
Кошка спрыгнула на небольшой уступ в стене колодца, помедлила, взглянула на человека, словно проверяя, видит ли он. Затем спустилась еще ниже, прямо на дно, в нескольких шагах от Дениса.
— Ну, здравствуй, красавица, — Денис протянул руку, но не для того, чтобы коснуться, а чтобы показать: я свой.
Рысь повела ухом. И вдруг, развернувшись, шагнула в сторону — туда, где, казалось, была сплошная стена. Но стена расступилась. В свете умирающего фонаря Денис увидел узкую расщелину, почти незаметную глазу. Щель уходила вглубь, под углом.
— Там ход? — Денис подался вперед, забыв о боли. — Там выход?
Рысь обернулась и тихо мурлыкнула, будто сказала: «Иди за мной, дурак, чего сидишь?»
Денис, превозмогая резь в ноге, на четвереньках полез в расщелину. Было тесно, камни царапали плечи, но он полз, глядя на мелькающий впереди пушистый хвост.
Кошка вела его уверенно, словно всю жизнь тут прожила. Тоннель петлял, разветвлялся, но рысь каждый раз выбирала единственно верный путь. Несколько раз Денис терял ориентацию в пространстве, но желтые глаза светили в темноте путеводными огоньками.
— Ты меня не бросишь? — хрипло спросил он в темноту. — Выведешь?
В ответ — лишь шелест лап по камню.
Сколько они шли так — час, два, вечность? Денис потерял счет времени. Нога горела огнем, руки стерты в кровь, но останавливаться нельзя. Если отстать — пропадешь в этих лабиринтах навсегда.
Вдруг впереди забрезжил свет. Не фонарный, живой — солнечный. Тоннель пошел вверх, расщелина расширилась, и Денис, сделав последнее усилие, вывалился наружу, в высокую траву.
Он лежал на дне небольшого карьера, скрытого от глаз сопкой. Лес здесь был другим — неживым, каким-то обожженным. А в сотне метров, у ручья, стоял лагерь.
Три палатки, бочки с химикатами, какие-то трубы и насосы. Люди в грязных робах суетились вокруг, переливая мутную жидкость из бочек в ручей.
— «Черные копатели», — прошептал Денис. — Цианиды... Они золото моют, а ручей травят. Вот почему зверье ушло! Вот почему вода мутная!
Он отполз назад, под прикрытие камней. Рысь сидела на вершине отвала, глядя на него сверху вниз.
— Спасибо, красавица, — одними губами сказал Денис. — Ты меня не просто из ямы вытащила. Ты мне дело показала.
Он осторожно достал рацию. Поднялся на сопку повыше, туда, где сигнал мог пробиться.
— База, база, я Егерь! Прием!
В эфире зашуршало, потом прорвался голос Федорыча:
— Денис! Ты где пропадал? Мы уж обыск собрались...
— База, срочно! Старый прииск, координаты... Лагерь «черных копателей». Используют цианиды, травят ручей. Нужна опергруппа, быстро!
— Принял, Денис! Держись! Высылаем!
Денис убрал рацию и обессиленно откинулся на траву. Солнце клонилось к закату, раскрашивая небо в багряные тона. Где-то внизу завыла сирена — подмога спешила по лесной дороге.
Он повернул голову.
Рысь стояла на краю сопки, четко вырисовываясь на фоне закатного неба. Ветер шевелил кисточки на ее ушах. Она смотрела на него долгим, немигающим взглядом.
— Спасибо тебе, — крикнул Денис. — Спасибо, сестричка!
Кошка медленно моргнула. А потом развернулась и скользнула в заросли папоротника, будто растворилась в тайге. Только легкий шелест и остался.
Через час приехали оперативники. «Черных копателей» взяли тепленькими, с поличным. Ручей очистили, химикаты вывезли. Экологи сказали: еще месяц-два, и вода вернется в норму.
Денис сидел на крыльце кордона, перебинтованной ногой на табуретке. Федорыч крутил цигарку, поглядывая на молодого.
— Выходит, зверье — оно благодарное? — спросил старый лесник.
— Выходит, так, — кивнул Денис. — Если по-человечески с ним, по-доброму.
— Это ты верно подметил, — Федорыч прикурил, затянулся. — Природа, она долгов не забывает. Главное — уметь слышать её шаги.
Денис улыбнулся. Где-то там, в темнеющей тайге, мягко ступали по мху легкие лапы. И в такт им билось сердце — одно на двоих, человечье и звериное. То самое, что не делит мир на своих и чужих, а просто помнит: за добро платят добром.
Даже если ты дикая кошка. Даже если ты егерь. Даже если между вами — пропасть в целый год и сотни километров тайги.