В 2010 году исследователи Боглар Тот и Гергей Чибра провели эксперимент с детьми трёх и пяти лет. Малышам демонстрировали незнакомое действие — взрослый нажимал на коробку лбом, хотя руки при этом были абсолютно свободны. Потом дети получали ту же коробку.
Трёхлетние смотрели на коробку и нажимали на неё руками — логично, удобно, эффективно.
Пятилетние нажимали лбом. Именно так, как показали взрослые. Даже когда это было неудобно.
Дети постарше уже усвоили принцип: если взрослый делает что-то определённым образом, в этом есть скрытый смысл, который нужно воспроизвести точно. Это называется сверхимитацией — и именно она лежит в основе передачи культурных практик. Включая мифы.
Мифы люди воспроизводили точно — поколение за поколением, не всегда понимая исходный смысл. И именно это породило несколько устойчивых заблуждений о том, что такое миф, откуда он берётся и зачем нужен.
Миф первый: мифы — это то, во что люди верили буквально
Когда говорят «древние греки верили в Зевса», обычно подразумевают: они думали, что Зевс — реальный старик с бородой, сидящий на Олимпе и бросающий молнии в неугодных. Это представление о мифологическом мышлении как о наивном буквализме.
Античные источники его не поддерживают.
Ксенофан из Колофона, живший в VI веке до нашей эры, писал о богах с нескрываемой иронией: если бы быки и лошади умели рисовать, говорил он, они изображали бы богов быками и лошадьми. Боги людей похожи на людей — потому что люди создали их по своему образу, а не наоборот. Это не богохульство в том смысле, в каком мы сейчас понимаем это слово, — это философская дискуссия о природе религиозных образов, которая шла в открытую.
Платон в «Государстве» предлагал исключить Гомера из учебной программы — не потому что не верил в богов, а потому что поведение богов у Гомера было недостойным образцом для юношества. Это не позиция человека, воспринимающего мифы буквально, — это позиция редактора, оценивающего нарратив с педагогической точки зрения.
Элевсинские мистерии — важнейший религиозный культ Греции, связанный с мифом о Деметре и Персефоне, — в течение почти двух тысяч лет проводились для посвящённых и строго засекречивались. Что именно там происходило, мы до сих пор точно не знаем. Но сохранились свидетельства участников: они описывают не подтверждение буквальных мифологических событий, а изменение восприятия, новый взгляд на жизнь и смерть. Это ближе к психологическому опыту, чем к катехизису.
Миф второй: мифы объясняли природные явления, потому что люди не знали науки
Версия удобная: гром — это Зевс сердится, потому что люди не знали физики атмосферных разрядов. Когда появилась наука — мифы стали не нужны. Это классическая «замещающая» теория мифа, которую популяризировал в XIX веке Макс Мюллер.
Проблема в том, что она не объясняет, почему мифы не исчезли после появления науки.
И не объясняет, почему мифы в культурах, хорошо умевших наблюдать за природой, нередко принципиально расходились с наблюдаемыми явлениями. Греки прекрасно знали, как на самом деле происходят грозы: Аристотель в «Метеорологике» описал физику молнии совершенно корректно для своего времени. При этом культ Зевса-громовержца никуда не делся — образ и объяснение существовали параллельно.
Антрополог Бронислав Малиновский, изучавший жителей Тробрианских островов в начале XX века, предложил другую модель: миф не объясняет явление, миф обосновывает практику. Он отвечает не на вопрос «почему гремит гром», а на вопрос «почему мы делаем именно так». Миф о происхождении ритуала даёт этому ритуалу авторитет, которого не может дать никакое рациональное объяснение, — авторитет древности и прецедента.
Это иное понимание функции мифа — и оно лучше соответствует тому, как мифы реально использовались.
Миф третий: мифы — это истории, которые придумали для развлечения
Противоположная крайность по отношению к буквализму — трактовка мифов как чистой беллетристики. «Илиада» — приключенческий роман, «Одиссея» — морское путешествие с фантастическими элементами. Боги и чудовища — это просто способ сделать историю интереснее.
Эта версия тоже не выдерживает столкновения с контекстом.
Мифы в архаических и традиционных культурах не были развлекательным жанром в современном смысле. Они были сакральными текстами с жёсткими правилами воспроизведения. В ряде культур определённые мифы можно было рассказывать только в определённое время года, только определёнными людьми, только в определённых обстоятельствах. Нарушение этих правил воспринималось как серьёзное нарушение — не эстетическое, а религиозное.
Индейские народы Северной Америки разделяли истории на два принципиально разных класса: те, которые рассказывают зимой (сакральные мифы о происхождении мира), и те, которые можно рассказывать в любое время (бытовые и развлекательные истории). Смешивать их было нельзя. Это разграничение прослеживается в десятках несвязанных культур — что говорит об универсальности самого принципа, а не о случайном местном табу.
Миф четвёртый: у каждого мифа есть один правильный вариант
Современный читатель, познакомившийся с греческой мифологией через одну книгу — скажем, через «Мифы Древней Греции» Роберта Грейвса или «Легенды и мифы» Куна, — нередко удивляется, узнав, что в других источниках тот же миф рассказан иначе. Иногда принципиально иначе.
Эдип у Гомера после раскрытия правды продолжал царствовать в Фивах — нет никакого изгнания, нет ослепления. Эдип у Софокла ослепляет себя и уходит в изгнание. Это не разные пересказы одного события — это разные версии, существовавшие одновременно и воспринимавшиеся как одинаково законные.
Аналогично с Медеей: в одних версиях она убивает детей сознательно. В других дети погибают от рук коринфян, мстящих за убийство царевны. В третьих — она просто пытается сделать их бессмертными, и эксперимент не удаётся. Нет никакого «правильного» варианта — есть ареал бытования мифа с его региональными версиями.
Идея единственно верного варианта мифа появилась вместе с письменностью и каноническими текстами. Когда историю записывают — она застывает в одной версии и начинает восприниматься как оригинал. Устные традиции работали иначе: миф был живым, изменчивым, и каждый рассказчик адаптировал его для своей аудитории в своё время.
Миф пятый: мифы — это что-то из прошлого
Слово «миф» в повседневном языке означает «ложь» или «устаревшее заблуждение» — «это всего лишь миф». Это значение появилось недавно и говорит о том, как поменялось отношение культуры к нарративам, не поддающимся верификации.
Но если пользоваться рабочим определением — миф как сакральный нарратив, обосновывающий практику и создающий коллективную идентичность, — то мифы никуда не делись.
Национальные основательные нарративы — истории о героическом происхождении народа, о великих предках, о судьбоносных битвах — функционируют именно как мифы. Они не обязательно вымышлены полностью: в них часто есть историческое ядро. Но вокруг этого ядра нарастают слои интерпретации, символики и ритуального воспроизведения, которые превращают исторический факт в миф.
Американский миф о «Городе на холме» — богоизбранной нации с особой миссией — имеет конкретную точку происхождения: проповедь Джона Уинтропа 1630 года. Это документ. Но то, как этот образ воспроизводится в политических речах, в кино, в учебниках — это работа мифа, а не историографии.
Французский нарратив о Революции как рождении нации — с его героями, злодеями и сакральными датами — изменялся каждые несколько десятилетий в зависимости от того, кто был у власти. Революция 1789 года стала мифом ещё при жизни её участников.
Откуда берётся миф — и зачем он нужен
Ролан Барт в 1957 году написал книгу «Мифологии» — разбор того, как современная потребительская культура создаёт мифы вокруг вещей и практик. Реклама стейка — это миф о природе и мужественности. Туристический путеводитель — это миф об экзотическом другом. Спортивная звезда — это миф о заслуженном успехе.
Барт не говорил, что всё это ложь. Он говорил, что всё это нарративы, превращающие исторически обусловленные явления в «естественный порядок вещей».
Именно в этом и состоит главная функция мифа — в любую эпоху. Миф берёт то, что было выбором, решением, случайностью или результатом власти, — и представляет это как данность. «Так устроен мир». «Так всегда было». «Так должно быть».
Поэтому мифы не исчезают с появлением науки или грамотности. Они просто меняют форму. Вместо Зевса — экономические законы, которые «действуют сами по себе». Вместо судьбы — генетика. Вместо божественного права королей — демократический мандат.
Люди — мифотворческие существа. Не потому что они легковерны или необразованны, а потому что миф выполняет работу, которую никакой другой нарратив выполнить не может: он соединяет отдельные факты в смысл, а отдельных людей — в сообщество.
Это не делает конкретные мифы верными. Это просто объясняет, почему они так живучи.
А вот что хочется спросить: есть ли миф, в котором вы лично участвуете — осознанно или нет — и который при ближайшем рассмотрении оказывается не описанием реальности, а её конструированием?