В училище ЖДВ и ВОСО санчасть располагалась очень удачно — на первом этаже, прямо напротив первого плаца. Это имело свои плюсы: когда ты валяешься с температурой под одеялом, у тебя есть уникальная возможность наблюдать, как твои сокурсники «дышат свежим воздухом» на построении. Лежишь, пьёшь чай с малиной, смотришь в окно, и от этого чай кажется ещё слаще. В такие минуты почти веришь, что ты не просто больной, а курортник, которому несказанно повезло с видом из номера.
В санчасть я попал с классическим ОРЗ: голова чугунная, нос — как забитый водосток, горло дерет так, будто я его наждаком продрал. Вроде бы ничего героического, обычная история для курсанта, который решил постирать портянки в ледяной воде, потому что «горячую дают только по расписанию».
Лежишь себе, лечишься, мечтаешь о доме… И тут приходит ОН.
Капитан медицинской службы, имени которого я, признаться, уже и не вспомню, но фамилия у него была какая-то очень ученая, что-то вроде Науменко. Заходит он в палату не с градусником и таблетками от горла, а с видом человека, который только что нашел применение для старых лампочек и теперь ищет, куда бы их вкрутить.
— Так, курсант, — говорит он, глядя не на меня, а куда-то в стену, видимо, сверяясь с великим планом медицинских изысканий. — Как самочувствие?
— Да вот, товарищ капитан, горло… и нос заложило, — сиплю я, надеясь на сочувствие.
— Нос, говоришь? — его глаза загораются нездоровым интересом. — А глаза? Глаза не беспокоят?
Я честно пытаюсь понять, при чем тут глаза. Я же не на химии порох нюхал, я просто продул голову.
— Не-а, глаза вроде нормально, — отвечаю я.
— Отлично! — почему-то радуется он. Значительно лучше, чем если бы я пожаловался на слепоту. — Значит, так. Сейчас я тебе буду закапывать лекарство. В глаза. Лежи смирно.
И начинается священнодействие. Капитан достает пузырек, на котором нет этикетки. Вообще. Просто стеклянная емкость с мутноватой жидкостью, от одного вида которой хочется прикрыть веки и никогда их больше не открывать. Рядом со мной на койке лежат пацаны с ангиной, с бронхитом, с подозрением на свинку. Мы все смотрим на этот пузырек, как кролики на удава.
— А это точно от ОРЗ? — осторожно интересуюсь я.
— Это, курсант, научный подход, — изрекает капитан. — Мы тут проводим исследование. Расширяем границы. А ты — помогаешь советской науке. Лежи и не дергайся, а то залью больше.
И он капает. Жидкость щиплет, глаза слезятся, мир вокруг плывет и приобретает легкий зеленоватый оттенок. Я моргаю, чувствуя себя лягушкой, которую только что препарировали, но забыли усыпить.
Процедура повторяется три дня. Утром, в обед и вечером. Я прихожу к нему на «процедуры», как на Голгофу. Мои соседи по палате, глотая антибиотики и полоская горло, провожают меня скорбными взглядами. Им-то хорошо, у них просто ОРЗ, им просто лечат горло. А у меня — «научный подход».
На третий день я уже чувствую себя узником концентрационного лагеря, где вместо газовых камер — процедурный кабинет, а вместо надзирателей — капитан с пузырьком без наклейки. Я сижу на кушетке, а в голове крутится одна и та же мысль: «За что? Я же просто хотел вылечить насморк!».
И вот, сижу я, смотрю в окно на плац. Там мороз, ветер, а наш старшина гоняет курс строевым. А у меня из глаз капают зеленые слезы, в голове шумит, но я — участник великого эксперимента. И тут до меня доходит.
Доходит уже сейчас, спустя много лет.
Капитану Науменко было глубоко плевать на мое ОРЗ. Ему просто нужен был подопытный. Нужно было написать статью, закрыть квартальный отчет или проверить новую гадость, которую прислали из военно-медицинской академии для испытаний. А кто подойдет лучше, чем молодой, здоровый организм курсанта? Тем более, лежит тут без дела, на койке проедает народные деньги. Почему бы и не покапать?
И знаете, сейчас, когда я об этом думаю, мне даже смешно. Не обидно, не зло, а именно смешно. Потому что тогда, в те времена, без этой иронии было просто не выжить. Если бы я тогда осознал всю степень абсурда — что надо мной, как над лабораторной мышкой, ставят опыты просто потому, что «можно» — я бы, наверное, зарыдал прямо там, на кушетке.
Но тогда я просто сидел и терпел. Потому что армия, потому что устав, потому что «научный подход». И только вид из окна на первый плац немного спасал. Глядя на мерзнущих ребят, я думал: «А может, оно и к лучшему? Пусть капают. Зато я в тепле. И на построение не идти».
Так я и стал добровольным (в кавычках) участником медицинского прорыва. До сих пор не знаю, что мне тогда закапали. Может, теперь у меня внутри глаз светятся в темноте? Надо будет как-нибудь проверить. Выйти в полную темноту и посмотреть в зеркало. Вдруг открытие века до сих пор работает?