— Ритка, ты вообще понимаешь, что за семья у тебя? Эгоисты. Вот вы оба — чистые эгоисты.
Зинаида Ивановна произнесла это не повышая голоса, что было куда страшнее крика. Она сидела на кухне у сына, прямая, как гвоздь в доске, и размешивала чай ложкой — медленно, методично, будто что-то отсчитывала внутри.
Рита поставила пакет с продуктами на стол и почувствовала, как что-то в ней сжимается. Не от злости — от усталости. От того самого предчувствия, которое появляется у человека, когда он заходит в комнату и ещё не знает, что сейчас начнётся, но уже знает — начнётся.
— Добрый вечер, Зинаида Ивановна, — сказала она ровно.
— Добрый, — отозвалась свекровь. — Это вы с Лёшей в отпуск собрались, значит?
— Собрались.
— Турция?
— Грузия. Тбилиси, потом Батуми.
Зинаида Ивановна поджала губы так, словно Рита сказала что-то неприличное.
Лёша появился из коридора с влажными волосами — только из душа. Увидел мать, улыбнулся, но улыбка вышла немного осторожная, как у человека, который не понимает, куда именно наступил, но подозревает, что куда-то не туда.
— Мам, ты чего без звонка?
— Я мать или кто? — сказала Зинаида Ивановна просто. — Сергею позвонила сегодня. Знаешь, что он мне сказал?
— Что?
— Что вы знаете о его ситуации. И молчите.
Лёша взял с полки кружку, включил чайник. Рита видела, как он собирается — мысленно, аккуратно, как складывают вещи перед долгой дорогой.
— Мам, мы помогали Серёже. Три раза в этом году.
— Три раза — это не помощь, это подачки.
— Пятьдесят тысяч — подачки?
— Для родного брата — да.
Сергей был младше Лёши на четыре года. Тридцать один год, незаконченный строительный колледж, три места работы за последние два года — и все три он бросил сам. Последнее — склад на окраине города — он оставил в феврале, сказав, что «не его формат». С тех пор жил у матери, листал ленту и время от времени рассказывал всем, что «ищет себя».
Рита его не ненавидела. Она просто видела его насквозь — и именно это Сергею в ней не нравилось. Он чувствовал этот взгляд и платил холодностью. При встречах говорил с ней через слово, зато с братом — час, два, запросто.
— Лёш, ну ты же понимаешь, — говорила свекровь, и голос у неё становился мягче, почти жалобным. — Он не виноват, что так получилось. Время сейчас такое.
— Время у всех одинаковое, — сказал Лёша.
— Не у всех способности одинаковые!
— Мам.
— Что — мам? Ты в детстве шустрее был, вот и всё. А он чувствительный. Ему труднее.
Рита отвернулась к окну. За стеклом мигал рекламный баннер соседнего торгового центра — синий, назойливый. Она думала о том, что через восемь дней они должны быть в Тбилиси. Что она уже смотрела маршруты, читала про рынок Дезертирка, про кофейни в Мтацминда. Что она очень, очень хотела просто уехать.
Зинаида Ивановна пробыла ещё час. Уходя, в прихожей, уже в пальто, она сказала то, ради чего, кажется, и приезжала:
— Деньги, которые вы на отпуск отложили, — лучше бы Серёже отдали. Он же родной. А море от вас никуда не убежит.
Лёша закрыл дверь. Постоял, глядя в неё.
— Не бери в голову, — сказал он наконец.
— Я не беру, — ответила Рита. — Я просто думаю.
— О чём?
— О том, что она приедет ещё раз. До отъезда.
Лёша не ответил. Но по тому, как он прошёл на кухню и там долго гремел посудой, Рита поняла — он думает о том же.
На следующий день позвонила тётя Нина.
Тётя Нина была сестрой Зинаиды Ивановны, жила в соседнем районе и знала про всех всё — причём часто раньше, чем это случалось. Она работала бухгалтером в управляющей компании уже двадцать лет и обладала особым талантом: умела говорить о чужих деньгах таким тоном, будто речь шла о государственной измене.
— Ритуля, я слышала, вы в отпуск собираетесь? — начала она ласково.
— Да, тётя Нина.
— Далеко?
— Грузия.
Пауза. Долгая, значительная.
— Дорого, наверное?
— Нормально.
— Ну, конечно, — сказала тётя Нина задумчиво, будто соглашалась сама с собой. — Каждый тратит, как считает нужным. Это ваше дело. Просто Зина вчера расстроенная была, я её видела в магазине. Переживает за Серёжу.
— Мы тоже переживаем, — сказала Рита.
— Ну да, ну да. Переживаете — и в Грузию едете, — тётя Нина засмеялась, легко, почти без злости. Именно это и было страшно — что без злости.
Вечером Лёша сидел на диване с ноутбуком и смотрел на экран, не читая. Рита это видела — он просто смотрел, и в глазах у него было то выражение, которое она знала и не любила. Виноватое.
— Лёш, — сказала она осторожно. — Ты не думаешь позвонить Серёже?
— Я думаю.
— И?
— Не знаю. Может, встретимся, поговорим.
— О чём?
— Ну... как у него дела.
Рита помолчала. Потом спросила:
— Ты хочешь дать ему денег?
Лёша не ответил сразу. И вот это молчание — оно сказало Рите больше, чем любые слова.
Они встретились с Сергеем в субботу — в кафе на Пушкинской, недалеко от метро. Сергей пришёл в новых кроссовках — Рита заметила сразу, хотя не хотела замечать. Белые, чистые, явно не дешёвые. Он поцеловал брата в щёку, Рите кивнул — коротко, как кивают малознакомым людям.
Они заказали кофе. Сергей — ещё и кусок торта. И вот тут, пока официант уходил с заказом, Рита вдруг поймала взгляд Сергея — быстрый, скользкий, направленный не на неё и не на брата, а куда-то в сторону. Туда, где за соседним столиком сидела женщина лет сорока пяти в дорогом пальто. Она что-то печатала в телефоне и не смотрела по сторонам.
Сергей опустил глаза. Взял ложку. Улыбнулся брату.
— Ну, как вы? Слышал, в отпуск собрались.
— Собрались, — сказал Лёша.
— Хорошо, — сказал Сергей. — Отдыхайте.
И в этом «отдыхайте» было что-то такое, что Рита не смогла бы объяснить словами. Не зависть. Не обида. Что-то другое. Расчёт, что ли.
Она посмотрела снова на женщину за соседним столиком.
Та убрала телефон, подняла голову. И — вот это было странно — посмотрела прямо на Сергея. Не случайно. Намеренно.
Сергей не повернулся. Но пальцы его на кружке чуть сжались.
Рита сделала глоток кофе и подумала: что-то здесь не так. Что-то здесь совсем не так.
Женщину звали Галина Петровна. Это Рита узнала позже — случайно, как узнаётся всё самое важное.
А пока они сидели в кафе, допивали кофе, и разговор шёл ни о чём — о погоде, о ценах, о том, что в городе опять перекрыли центр из-за каких-то работ. Сергей был оживлённым, почти весёлым, и это само по себе казалось странным — человек без работы, без денег, без перспектив, а сидит вот так, расслабленно, будто у него всё в порядке. Будто он знает что-то, чего не знают остальные.
Лёша расплатился за всех. Сергей не возражал.
На улице, когда Сергей уже попрощался и пошёл в сторону метро, Рита оглянулась. Просто так, без причины — и увидела, как из кафе выходит та женщина в дорогом пальто. Она шла в ту же сторону, что и Сергей. Не рядом — чуть поодаль. Но телефон убрала и больше в него не смотрела.
Рита взяла Лёшу под руку.
— Ты заметил женщину за соседним столиком?
— Какую?
— В сером пальто. Немолодая.
Лёша пожал плечами.
— Нет. А что?
— Ничего, — сказала Рита. — Показалось.
Но ей не показалось. Она это знала точно.
Соседка Клавдия Андреевна жила на одном этаже с ними уже семь лет и за эти семь лет умудрилась стать источником информации обо всём, что происходило в радиусе трёх кварталов. Ей было шестьдесят два, она была на пенсии, держала двух котов и обладала феноменальной способностью оказываться в нужном месте в нужное время — особенно если это время совпадало с чужими неприятностями.
Клавдия Андреевна недолюбливала Риту. Негромко, культурно, но стабильно. Началось это давно — с того момента, как Рита однажды вежливо, но твёрдо отказалась обсуждать с ней, сколько они платят за ипотеку. Клавдия Андреевна этого не забыла.
Зато Зинаиду Ивановну она обожала. Они познакомились на каком-то общем чаепитии в домовом чате и с тех пор перезванивались регулярно.
В воскресенье утром Рита столкнулась с ней у лифта.
— Ритуля, — сказала Клавдия Андреевна с той особенной интонацией, которая означала: я знаю что-то, и мне не терпится это использовать. — Как вы с Лёшей? Собираетесь куда-то, слышала?
— Собираемся, — сказала Рита коротко.
— Грузия, да? — Клавдия Андреевна чуть наклонила голову, как птица. — Дорогое удовольствие. Особенно сейчас.
— Бывает дороже.
— Бывает, конечно. — Пауза. — Просто я думала, Серёже помогаете. Он же совсем... ну, вы знаете.
— Знаем, — сказала Рита и вошла в лифт.
Двери закрылись. Рита смотрела на своё отражение в металлической панели — размытое, нечёткое — и думала, что этот город иногда ощущается как огромная коммунальная квартира, где все всё знают и никто не молчит.
Лёша позвонил брату в понедельник. Рита не слышала разговора — была в другой комнате, разбирала вещи для поездки. Но когда Лёша вошёл, она увидела по его лицу, что что-то произошло.
— Что? — спросила она.
Он сел на кровать. Помолчал.
— Серёга говорит, что нашёл работу. Вроде бы.
— Вроде бы?
— Ну, не оформился ещё. Но есть вариант. Какая-то компания, логистика, говорит — перспективно.
Рита сложила футболку. Взяла следующую.
— И?
— И он просит в долг. До первой зарплаты.
— Сколько?
— Восемьдесят.
Рита остановилась.
— Восемьдесят тысяч?
— Да.
Она не кричала. Просто смотрела на мужа, и в этом взгляде было столько всего — усталость, и что-то похожее на боль, и ещё что-то, чему она не могла найти названия прямо сейчас.
— Лёш. У нас на отпуск отложено сто двадцать. Если мы отдадим ему восемьдесят — мы никуда не едем.
— Я понимаю.
— Ты понимаешь?
— Рит, он же брат.
— Я знаю, кто он, — сказала она тихо. — Я также знаю, что в феврале мы дали ему двадцать. В октябре — пятнадцать. В июле — ещё пятнадцать. Итого — пятьдесят. Из которых он вернул ноль.
Лёша смотрел в пол.
— Он вернёт. С зарплаты.
— С какой зарплаты, Лёш? С той, которой ещё нет? С той работы, которую он нашёл «вроде бы»?
Вечером Рита вышла пройтись. Просто так — надо было выйти, подышать, не видеть четыре стены. Она прошла до набережной, постояла у воды. Река была тёмная, маслянистая, отражала огни с того берега.
Она думала о Сергее. О том, каким он был в кафе — расслабленным, довольным, в новых кроссовках. О женщине в сером пальто. О том взгляде — быстром, скользком.
Что-то не складывалось. Что-то было не так с этой картиной.
Она достала телефон и написала сообщение подруге — Кате, которая работала в банке и знала про людей всякое. Просто так, без конкретного вопроса: «Скажи, если человек без работы, но живёт нормально, в новом — это как обычно бывает?»
Катя ответила быстро: «По-разному. Иногда родители. Иногда кто-то спонсирует. Иногда что-то серое. А что случилось?»
Рита убрала телефон. Серое. Вот именно.
Во вторник утром в домофон позвонили. Рита открыла — и через три минуты на пороге стояла Зинаида Ивановна. С пирогом в руках. Это был плохой знак: свекровь пекла только тогда, когда готовилась к серьёзному разговору.
— Я ненадолго, — сказала она, проходя в прихожую.
Рита сделала чай. Они сели на кухне. Зинаида Ивановна разрезала пирог, разложила по тарелкам, отпила из кружки. Потом посмотрела на Риту прямо — и в этом взгляде не было ни мягкости, ни извинения.
— Серёжа мне рассказал. Про работу. Ему нужна помощь, Рита.
— Я знаю.
— И вы отказываете.
— Мы не отказываем. Мы думаем.
— Думаете, — повторила свекровь, и в этом слове было столько горечи, что оно почти физически ощущалось. — Пока вы думаете, у него жизнь мимо идёт.
Рита посмотрела на кусок пирога перед собой. Потом на свекровь.
— Зинаида Ивановна, а вы не знаете, кто такая Галина Петровна?
Свекровь не ответила сразу. Это была секунда — маленькая, почти незаметная. Но Рита её поймала.
— Какая Галина Петровна? — сказала свекровь ровно.
— Не знаю. Просто имя всплыло.
Зинаида Ивановна взяла вилку. Отрезала кусочек пирога. Прожевала. И больше к этому имени не возвращалась.
Но руки у неё были чуть напряжены. Совсем чуть-чуть.
Рита это заметила.
Галина Петровна появилась в жизни Сергея восемь месяцев назад — это Рита выяснила сама, методично и без спешки, как человек, который привык доводить дела до конца.
Помогла всё та же Катя. Она работала в банке, знала людей, умела задавать правильные вопросы правильным людям. Через два дня после того разговора на набережной она позвонила Рите и сказала коротко:
— Твой Сергей крутится вокруг одной дамочки. Галина Петровна Вересова. Вдова, ей пятьдесят три. Квартира в центре, дача, машина. Сама по себе тихая, но сын у неё — интересный персонаж. Зовут Борис, тридцать пять лет, числится директором какой-то мутной конторы по аренде оборудования. Они с Сергеем, похоже, знакомы. Давно.
Рита слушала молча.
— И вот что интересно, — продолжала Катя. — Эта контора три месяца назад получила небольшой тендер. Городской. Ничего особенного, но деньги там были. И по срокам как раз совпадает с тем, когда Сергей бросил склад.
— То есть он не ищет работу.
— Я ничего не утверждаю, — сказала Катя осторожно. — Но ты сама думай.
Рита думала. Долго. Два вечера сидела с этим знанием, как с горячей кружкой, которую не знаешь куда поставить. Лёше не говорила — ждала. Она вообще умела ждать. Это была её особенность, которую многие принимали за мягкость, хотя на самом деле это была точность.
На третий день позвонил сам Сергей. Лёши не было дома — он задержался на работе. Сергей это знал, потому что звонил именно на Ритин номер.
— Рита, привет. Ты одна?
— Одна.
— Слушай, я хотел поговорить. Без Лёши пока.
Она не удивилась.
— Говори.
— Ты понимаешь, что мать переживает. И что ей тяжело. Я не прошу за себя — я прошу за неё. Ей спокойнее, когда у меня всё нормально.
— Сергей, — сказала Рита спокойно. — Ты знаком с Борисом Вересовым?
Пауза. Длинная.
— Откуда ты...
— Просто знаю. Вы давно знакомы?
Он помолчал ещё немного, потом в трубке что-то изменилось — интонация стала другой, чуть холоднее.
— Это не твоё дело.
— Согласна, — сказала Рита. — Тогда и деньги — не твоё дело.
Она положила трубку. Села на диван. Посмотрела в окно на синий баннер торгового центра. Внутри было тихо — не пусто, а именно тихо, как бывает после правильно принятого решения.
Лёше она рассказала всё в тот же вечер. Без лишних слов, без драмы — просто факты. Катин звонок, Борис Вересов, контора, тендер, разговор с Сергеем.
Лёша слушал, не перебивая. Сидел за кухонным столом, крутил в руках ложку. Потом отложил её.
— Ты думаешь, он нас использует?
— Я думаю, что у него есть деньги, — сказала Рита. — Или возможность их получить. И я думаю, что восемьдесят тысяч ему нужны не на жизнь.
— На что тогда?
— Не знаю. Может, доля в этой конторе. Может, что-то ещё. Но это не наша история, Лёш.
Он долго молчал. За окном шумел город — машины, чьи-то голоса внизу, далёкая музыка.
— Мать не поймёт, — сказал он наконец.
— Мать — это отдельный разговор.
Разговор с Зинаидой Ивановной состоялся в субботу. Лёша поехал к ней сам — Рита не поехала, и это было осознанное решение обоих. Некоторые разговоры должны происходить без лишних людей.
Он вернулся через три часа. Молча снял куртку, прошёл на кухню, налил воды.
— Как ты? — спросила Рита.
— Нормально, — сказал он. — В смысле — плохо, но честно.
Зинаида Ивановна плакала. Не потому что поняла про Сергея — она, скорее всего, не поняла или не захотела понять. Она плакала потому, что сын говорил с ней твёрдо, и это было непривычно. Лёша всю жизнь был мягким с матерью — уступал, соглашался, откладывал неудобные разговоры на потом. А тут — не отступил.
— Она сказала, что я под твоим влиянием, — произнёс он без злости, просто констатируя.
— Конечно, — кивнула Рита.
— Я сказал, что это называется иначе.
— Как?
— Семья, — сказал Лёша и впервые за несколько дней улыбнулся — устало, но по-настоящему.
Клавдия Андреевна попыталась ещё раз. Поймала Риту у почтовых ящиков в четверг, за два дня до отъезда.
— Ритуля, вы всё-таки едете?
— Едем.
— Ну и правильно, — сказала соседка таким тоном, что правильного в этом не было ровным счётом ничего. — Отдыхать надо. Серёжа тоже как-нибудь устроится. Молодой же.
— Устроится, — согласилась Рита и забрала конверты из ящика.
— Говорят, он с какой-то женщиной встречается, — продолжала Клавдия Андреевна, понизив голос до заговорщицкого. — Немолодая, но при деньгах. Может, женится. Как думаешь?
Рита посмотрела на неё. Клавдия Андреевна смотрела в ответ — с тем особенным выражением, которое бывает у людей, живущих чужой жизнью охотнее собственной.
— Думаю, это его дело, — сказала Рита и пошла к лифту.
В пятницу вечером, когда чемоданы стояли у двери и оставалось только лечь спать и встать по будильнику, пришло сообщение от Сергея. Не Лёше — снова Рите. Одна строчка:
«Зря ты это. Ещё пожалеешь.»
Она показала Лёше. Он прочитал, ничего не сказал, просто взял телефон и написал брату сам:
«Серёга, мы едем отдыхать. Когда вернёмся — поговорим нормально. Но угрожать Рите не надо. Это уже лишнее.»
Ответа не было.
Тбилиси встретил их шумом, запахом кофе и специй, узкими улицами Старого города, по которым невозможно ходить быстро — они сами замедляют шаг. Рита шла рядом с Лёшей, держала его за руку и смотрела на балконы с резными перилами, на вывески на грузинском, на людей, которые никуда не торопились.
В первый вечер они сидели в небольшом ресторане на склоне горы. Внизу светился город. Лёша заказал вино, они чокнулись без тоста — просто так.
— Ты не жалеешь? — спросил он.
— Ни секунды, — ответила Рита.
И это была правда. Простая, без украшений.
Дома их ждало многое. Лёша это понимал — разговор с братом, обиженная мать, Клавдия Андреевна у почтовых ящиков. Всё это никуда не делось и ждало своего часа.
Но было и кое-что ещё.
За день до возвращения Катя прислала короткое сообщение:
«Контора Вересова-младшего под проверкой. Говорят, там нехорошая история с тендером. Твой Сергей, если он там завязан — может стать очень неудобным свидетелем. Или не свидетелем. Смотря как карта ляжет.»
Рита прочитала. Закрыла телефон. Посмотрела на Лёшу — он в этот момент фотографировал что-то на улице, щурился на свет, улыбался.
Она не стала говорить ему сразу.
Пусть ещё один день. Просто один спокойный день.
Потому что дома всё это никуда не денется. И разговор будет. И правда выйдет наружу — она всегда выходит, рано или поздно, хочет того кто-то или нет.
Они вернулись домой в воскресенье вечером — с полными телефонами фотографий, с запахом чужого города в одежде и с той особенной лёгкостью, которая бывает после настоящего отдыха. Не показного, не для фотографий — а того, когда действительно отпускаешь.
Лёша занёс чемоданы, Рита открыла окно. Квартира пахла пылью и тишиной — так пахнет жильё, которое ждало.
Катино сообщение она показала мужу в тот же вечер. Просто протянула телефон, без предисловий. Лёша читал долго — для такого короткого текста слишком долго. Потом положил телефон на стол.
— Давно знала?
— С Тбилиси.
— Почему не сказала?
— Хотела, чтобы у нас был отпуск, — ответила она просто.
Он не обиделся. Встал, прошёлся по комнате, остановился у окна. Город внизу жил своим — машины, фонари, чья-то жизнь за освещёнными окнами напротив.
— Значит, он влез в эту историю с Вересовым, — произнёс Лёша медленно, будто проговаривал вслух то, во что не хотел верить.
— Похоже на то.
— И деньги, которые он просил у нас...
— Я не знаю точно, — сказала Рита честно. — Но восемьдесят тысяч — это не на еду.
Сергей позвонил сам. На следующее утро, в половину десятого — Лёша уже уехал на работу. Голос был другой, не тот, что в прошлый раз. Не холодный и не угрожающий. Просто тихий.
— Рита, мне нужно поговорить с Лёшей. Сегодня. Это важно.
— Я передам.
— Ты уже всё ему рассказала?
— Да.
Долгая пауза.
— Я не хотел, чтобы так вышло, — сказал он наконец. — С Борисом — это была глупость. Я понимаю.
Рита молчала, не помогала ему говорить.
— Они меня попросили числиться. Просто числиться, больше ничего. Я не думал, что так раскрутится.
— Сергей, это ты Лёше говори. Не мне.
Он помолчал ещё.
— Ты меня не любишь, — произнёс он без злости, почти задумчиво.
— Я тебя не знаю, — ответила Рита. — Это разные вещи.
Братья встретились вечером — у матери, на нейтральной территории. Рита не поехала. Сидела дома, читала, слушала тишину квартиры. Около десяти пришло сообщение от Лёши: «Всё нормально. Буду поздно.»
Он вернулся в одиннадцать. Сел на кухне, долго пил воду.
— Он даёт показания, — сказал наконец. — Добровольно. Адвокат договорился — если сотрудничает, то как свидетель, не как фигурант.
— Мать знает?
— Теперь знает.
— Как она?
Лёша помолчал.
— Плачет. Но ничего страшного, успокоится.
Рита накрыла его руку своей. Они сидели так молча — без слов, без объяснений. За окном шумел город, привычный и равнодушный к чужим историям.
Через неделю в лифте Рита столкнулась с Клавдией Андреевной. Та уже явно что-то знала — по глазам было видно, по той особой готовности, с которой она открыла рот.
— Ритуля, я слышала, у Серёжи неприятности какие-то?
— Всё решается, — сказала Рита.
— Ну и слава богу. А вы как съездили?
— Хорошо.
Двери лифта открылись. Рита вышла первой.
— Рита, — окликнула Клавдия Андреевна, — а Грузия — она вообще того стоит? Дорого, наверное?
Рита обернулась. Посмотрела на неё — спокойно, без раздражения.
— Стоит, — сказала она. — Всего доброго, Клавдия Андреевна.
И пошла к своей двери.
Зинаида Ивановна позвонила в конце недели. Говорила недолго — по меркам свекрови, почти коротко. Спросила про поездку, про работу, про то, как Лёша. Про деньги не сказала ни слова.
В конце, уже прощаясь, произнесла негромко:
— Ты правильно тогда сделала. Что не дала.
Рита не стала говорить «я же говорила» или «я рада, что вы понимаете». Просто ответила:
— До свидания, Зинаида Ивановна.
Этого было достаточно.
Вечером Лёша разбирал фотографии с поездки. Рита сидела рядом, смотрела на экран — балконы, рынок, вино в глиняных кувшинах, их лица, чуть размытые на ходу.
— Хочу ещё раз, — сказал он.
— Куда?
— Куда угодно. С тобой.
Рита улыбнулась. Взяла телефон, открыла билеты.
За окном жил своей жизнью март две тысячи двадцать шестого года — шумный, обычный, чужой и свой одновременно. И где-то в этом городе у каждого была своя история. Своя правда. Свои деньги, которые пахнут по-разному — в зависимости от того, как они достались и на что потрачены.
Их деньги пахли Тбилиси.
И это точно.
