Где-то между 1540 и 1550 годами итальянский живописец провёл несколько часов в покоях хасеки Хюррем-султан, супруги Сулеймана Великолепного, и написал её портрет.
Это предложение содержит несколько вещей, каждая из которых по отдельности противоречит тому, как устроен османский гарем XVI века. Посторонний мужчина — в покоях гарема. Художник-иноземец — лицом к лицу с женой падишаха. Женщина без покрывала — позирующая для портрета, который потом разойдётся по Европе.
Всё это произошло. Портрет существует. Автора установить точно не удалось до сих пор — предположительно, кто-то из венецианской школы.
Откуда он там взялся — вот по-настоящему интересный вопрос.
Что такое гарем на самом деле — и почему художник в нём невозможен
Гарем Топкапы в эпоху Сулеймана — это не то место, каким его рисует европейское воображение, сформированное ориентальной живописью XIX века. Никаких полуодетых одалисок на диванах. Это было закрытое жилое учреждение с жёсткой иерархией, строгим распорядком и системой правил, нарушение которых влекло реальные последствия.
Главное из этих правил — принцип изоляции. Женщины гарема не должны были появляться на глазах у посторонних мужчин. Контакт с внешним миром шёл через евнухов — специально отобранных и кастрированных слуг, которые составляли единственную мужскую прослойку внутри гаремного пространства. Даже врачи, которых вызывали к больным наложницам, осматривали пациенток через ткань, не видя их лица.
Художник — тем более иностранный — находился за тремя кордонами от этого пространства. Сначала главные ворота дворца. Потом вход в гарем. Потом покои хасеки. Каждый из этих кордонов охраняли люди, для которых сохранность режима изоляции была буквально делом жизни и службы.
И тем не менее художник вошёл. Провёл там несколько часов. И вышел с портретом.
Как Хюррем это устроила — и почему никто не возразил
Ответ, который просматривается в источниках, — не заговор и не тайная операция. Всё происходило открыто. Более того, со временем это стало чем-то вроде заведённого порядка.
Хюррем принимала в своих покоях художников, поэтов, учёных, зодчих и духовных лиц. Это подтверждает не только книга Осипа Назарука, опиравшегося на доступные ему источники эпохи, — это косвенно следует из дипломатических донесений венецианских и генуэзских послов, которые описывают хасеки как человека, осведомлённого о европейских делах несравнимо лучше, чем можно было бы ожидать от женщины, никогда не покидавшей дворца.
Осведомлённость эта не падала с неба. Её кто-то приносил.
Механизм был прост в своей дерзости: Хюррем обладала достаточным весом при дворе, чтобы её личное решение о доступе становилось де-факто разрешением. Возражать — значило бы возражать воле женщины, которую султан официально взял в жёны, беспрецедентно нарушив многовековую традицию. Улемы морщились. Правоверные косились. Но никто не осмеливался поднять голос открыто — слишком велик был риск задеть того, кто стоял за этим решением.
Того, кто стоял — это Сулейман. Молчаливо, но недвусмысленно.
Что за люди бывали в этом салоне — и зачем им это было нужно
Слово «салон» здесь вполне уместно — именно в том смысле, в каком оно применяется к европейским интеллектуальным кружкам XVII–XVIII веков. Хюррем собирала вокруг себя людей, которым было что сказать и что показать.
Поэты приходили за покровительством — и получали его. Сама Хюррем писала стихи на османском языке, и это не было дилетантским увлечением: её письма Сулейману в дни его военных походов — а они переписывались регулярно на протяжении двадцати лет разлук — содержат строфы, написанные по всем правилам диван-поэзии. Несколько её стихотворений сохранились в рукописях.
Зодчие приходили с проектами — и, судя по масштабу её строительных заказов, уходили с ними подписанными. Комплекс Хюррем-sultan в Стамбуле, хаммам рядом с Айя-Софией, благотворительный комплекс в Иерусалиме — всё это требовало не просто денег, но понимания архитектурной задачи. Заказчик, который не разбирается в предмете, получает не то, что хотел. Судя по результату, она разбиралась.
Дипломаты и духовные лица приходили за влиянием — и вели переговоры о помиловании, о торговых привилегиях, о судьбах пленных. Это документально: сохранились письма польского короля Сигизмунда II Августа к Хюррем с просьбами о посредничестве. И её ответные письма — деловые, без сантиментов, с конкретными обещаниями.
Художники приходили — и писали портреты. Несколько изображений, приписываемых натурной работе в Топкапы, разошлись по европейским дворам. Это был редчайший случай для эпохи: действующая жена мусульманского государя, чьё лицо знала вся Европа.
Почему это стало возможным именно при Сулеймане
Чтобы понять феномен Хюррем, нужно понять, чем Сулейман I отличался от своих предшественников в вопросах культурной политики.
Сулейман был образованным человеком в полном смысле слова. Он писал стихи под псевдонимом Мухибби — «Влюблённый» — и его диван, сборник лирики, насчитывает несколько сотен стихотворений, часть из которых адресована напрямую Хюррем. Он интересовался астрономией, правом, философией и был в курсе европейских политических дел не хуже любого дипломата.
При этом Стамбул при Сулеймане был одним из крупнейших и богатейших городов мира — по некоторым оценкам, его население превышало шестьсот тысяч человек, тогда как Лондон насчитывал около ста тысяч, а Рим — шестьдесят. Столица такой империи притягивала людей из всей Евразии: греческих учёных, персидских поэтов, итальянских торговцев, еврейских врачей, арабских правоведов. Интеллектуальный климат был плотным.
В этом климате Хюррем нашла свою нишу — и расширяла её методично, год за годом. Её покои в Топкапы превратились в неофициальный перекрёсток, куда стекалась информация о делах за пределами дворца. Это давало ей власть другого рода — не власть над гаремом, а власть над контекстом. Она знала то, что другие не знали, потому что к ней приходили те, кто знал.
Чем реальная Хюррем отличалась от сериальной — и в чью пользу
Сериальная Хюррем — персонаж яркий, но в каком-то смысле домашний. Её интриги разворачиваются внутри дворца, её противники — соперницы и завистники, её победы — личные. Она борется за любовь, за детей, за выживание.
Реальная Хюррем работала в несравнимо большем масштабе.
Иерусалимский благотворительный комплекс — имарет, построенный по её заказу в 1552 году, — снабжал едой несколько сотен человек ежедневно в городе, священном для трёх религий. Это был политический жест колоссального охвата: заявить присутствие Османской империи в Иерусалиме через акт милосердия, а не через военное присутствие. За проектом стояла чья-то голова, понимавшая символическое измерение архитектуры. Эта голова была на плечах Хюррем.
Её переписка с иностранными государями — самостоятельная, не санкционированная никем, кроме неё самой и Сулеймана, — фактически представляла собой параллельную дипломатию. В XVI веке такого не было ни у одной другой женщины в Европе или Азии в сопоставимом положении.
При этом сериал, как ни странно, в одном отношении оказался к ней строже, чем история. Сценаристы наделили её интригами и заговорами, которые в реальных источниках не прослеживаются с той же отчётливостью. Зато интеллектуальный масштаб — тот самый, который описывает Назарук: живой ум, искренний интерес к чужим делам, умение расположить к себе самых разных людей — в сериале остался в тени гаремных страстей.
Портрет как политический акт
Вернёмся к портрету.
В Европе XVI века портрет правящей дамы — это дипломатический документ. Когда Генрих VIII искал невесту, Гольбейн ездил рисовать кандидаток. Когда Елизавета I управляла своим образом, она строго контролировала, какие её изображения могут распространяться. Портрет был частью государственного языка.
Хюррем, позируя итальянскому художнику, говорила на этом языке. Её изображение расходилось по европейским дворам и картинным собраниям — там, где османская женщина по определению не могла присутствовать. Это было присутствие иного рода: не физическое, а репутационное.
Несколько её портретов из разных европейских собраний дошли до наших дней. Они неодинаковы — разные художники, разная степень достоверности. Но все они фиксируют одно: женщину, которая смотрит прямо, без покрывала, с выражением человека, привыкшего к тому, что на него смотрят.
Хюррем умерла в 1558 году. Через два года после её смерти Сулейман, по свидетельствам очевидцев, не снимал траурных одежд. Это само по себе было нарушением придворного этикета — падишах не должен был так открыто скорбеть о женщине из гарема.
Но к тому времени они оба нарушили столько правил, что одно лишнее уже ничего не меняло.
Интересно вот что: портрет, который не должен был существовать, и салон, который не должен был работать, — оба они в итоге оказались частью того, что мы знаем о реальной Хюррем. Всё, что она делала вопреки правилам, сохранилось лучше, чем то, что она делала по правилам. Случайность — или она понимала, что именно это останется?