Она позвонила в субботу утром. Я как раз собиралась на рынок — хотела купить зелени к обеду, пока солнце не напекло.
— Приезжай, — сказала невестка. Голос уставший, но довольный. — Мы выписались.
Я обрадовалась. Честно обрадовалась. Все-таки внук, первый, кровиночка. Две недели без него извелась вся, ждала, когда выпишут.
— Ой, Катюш, молодцы! — засобиралась я. — Я сейчас сумку соберу, гостинцев каких привезу...
— Сумку собирать не надо, — перебила она. — Ты сама приезжай. С вещами.
Я замерла с авоськой в руке.
— В смысле с вещами?
— В прямом. Ты теперь у нас будешь жить. С внуком сидеть. Я на работу выхожу через месяц, а раньше надо привыкнуть, режим настроить. Свою квартиру сдай пока, деньги лишними не будут.
Я молчала. Думала, ослышалась.
— Кать, ты это... Сережа что говорит?
— А что Сережа? — она усмехнулась в трубку. — Сережа сказал: «Как мама решит». Вот мы и решили. Ты же бабушка. Тебе положено.
И отключилась.
Я стояла посреди кухни, смотрела на недопитую кружку и думала: «Положено? Кому положено? С каких пор?»
Я вышла замуж в двадцать. Свекровь мне попалась — не приведи господь. Вера Петровна работала учительницей, считала, что все должны жить по уставу. Я приходила к ним с Сережей в гости, а она проверяла пальцем пыль на шкафу и вздыхала: «У нас так не принято, мы чисто живем».
Когда Сережа сделал предложение, она сказала при всех: «Женишься — живите отдельно. Я свое отработала, детей подняла, внуков не нанималась нянчить».
Я тогда обиделась. Думала, как же так, бабушка должна помогать, внуки же общие. А она мне прямо в глаза: «Я вам ничего не должна. Я свою жизнь прожила, теперь ваша очередь».
Мы снимали квартиру, крутились как могли. Я работала в две смены, Сережа тоже. Когда родился Сережа-младший, Вера Петровна приезжала ровно один раз. Посмотрела на внука, сказала «похож» и уехала обратно. Нянчиться не осталась. «Я свое отработала», — повторила она.
Я тогда долго не могла ей простить. Сидела ночами с орущим ребенком, не спала, не ела, а она жила в своем мире, ходила в театры, встречалась с подругами. И Сережа молчал. Он вообще с матерью не спорил никогда.
А потом Сережа-младший... Ну, не стало его. В три года. Я затем полгода из дома не выходила. Соседи продукты приносили. Вера Петровна пришла, постояла в дверях и ушла. Дома я разбила чашку об стену. Сережа собрал осколки и сказал: «Мать здесь ни при чем».
Мы развелись через год.
Потом была жизнь. Обычная, женская. Работа, огород, редкие подруги, кошка. Сережа женился на Кате, я их почти не видела. На свадьбу позвали, я сходила, посидела час и ушла. Катя мне сразу не понравилась — глаза быстрые, цепкие, все оценивает: какая квартира, какая дача, что в шкафах.
Сережа к тому времени разменял нашу двушку с доплатой, взял трешку. Я осталась в своей однушке, которую мне мама оставила. Ипотеки не было, кредитов тоже — жила тихо, не богато, но свободно.
Когда Катя забеременела, я обрадовалась. Думала, может, теперь по-другому будет. Внук все-таки. Покупала ползунки, распашонки, копила деньги на коляску. Катя звонила редко, но заказы присылала обычно: «Купи то, привези это».
Я возила. Не жалко же.
И вот теперь она звонит и говорит: «Собирай вещи».
Я села на табуретку. Руки затряслись.
Почему-то вспомнилась Вера Петровна. Ее слова: «Я вам ничего не должна». Я тогда злилась, считала ее старой эгоисткой. А сейчас до меня дошло: она просто по-своему была права. Она свою жизнь прожила. Имела право.
А я? Я свою прожила?
Я посмотрела на свои стены. На свою кухню, свой диван, свои книги. Я здесь каждый угол знаю. Я здесь одна, но это мое.
Телефон зазвонил снова.
— Ты чего не едешь? — Катя уже раздраженно. — Мы тут с вещами, с ребенком, а она думает.
— Кать, — сказала я тихо. — Я не приеду.
Пауза. Длинная.
— т.е. как не приедешь? А кто сидеть будет?
— Не знаю, — ответила я. — Вы родители. Вы и решайте.
— Ты бабушка или кто? — голос Кати стал злым. — Ты обязана помогать! Мы твоя семья!
— У меня своя семья, — сказала я. — Я сама себе семья.
И отключилась.
Сережа позвонил через час.
— Мам, ты чего? Катя вон плачет, я не знаю, что делать. Мы рассчитывали на тебя.
— Кто вам сказал, что можно рассчитывать? — спросила я. — Вы меня спросили? Вы мою жизнь спросили?
— Ну мам, ну внук же... — он замямлил, как в детстве. — Ты же бабушка. Тебе же не трудно.
— Мне трудно, Сережа. Мне трудно бросать свою жизнь и ехать в чужую, где я никому не нужна, кроме как бесплатная нянька.
— Какая бесплатная? Мы бы тебя кормили, жила бы у нас...
— Я у себя хочу жить, — перебила я. — У себя. Слышишь? Я сорок лет пахала. На свекровь, на работу, на мужа, на сына, на твою Катю с ее заказами. Все. Отпахала.
Сережа молчал долго.
— Мам, ты не права, — сказал. — Так нельзя. Семья должна помогать.
— Твоя мать мне не помогала, — ответила я. — И ты за нее не заступался. А теперь с меня спрашиваешь? Нечестно, сынок.
Я положила трубку.
Три дня не звонил никто.
Я ходила по квартире, прислушивалась к себе. Было пусто и страшно. А вдруг они правы? Вдруг я правда плохая, эгоистка, бросила внука? Вдруг Вера Петровна во мне проснулась?
На четвертый день пришла подруга Нина. Мы с ней вместе на заводе начинали, тридцать лет дружили.
— Ты чего свет не включаешь? — спросила она с порога. — Сидишь в темноте, как сыч.
— Думаю, Нин, — ответила я. — Жизнь думаю.
— Надумала чего?
Я рассказала ей все. Про звонок Кати, про Сережу, про Веру Петровну, про свои сомнения.
Нина выслушала, потом села напротив и сказала:
— Слушай сюда. У меня две невестки. Обеих нянчила. Старшую, три года, младшую, пять. Квартиру свою забросила, мужа одного оставила, внуков растила. А теперь они мне говорят: «Ты старая стала, с детьми не справляешься, сиди дома». И на дачу не зовут, и в гости раз в месяц. Я им больше не нужна. Я использованный материал.
Я смотрела на нее и видела, как у нее глаза наливаются слезами.
— Ты, Люба, не повторяй моих ошибок, — сказала Нина. — Помогать надо, но меру знать. Ты себя не продавай в рабство. Ты еще пожить хочешь?
— Хочу, — сказала я. И правда захотела.
Через неделю я собралась и поехала к ним сама. Не с вещами, с гостинцами. Купила внуку игрушку, Кате цветы, Сереже его любимые пирожные.
Открыл Сережа. Уставший, небритый, глаза красные.
— Мам, ты? Проходи.
Я зашла. В квартире бардак, пеленки, бутылочки, Катя в халате злая сидит на диване, ребенок орет.
— Ну пришла, — сказала Катя, не вставая. — Будешь сидеть?
— Нет, Кать, — сказала я спокойно. — Сидеть не буду. Я пришла поговорить.
— О чем с тобой говорить? — она отвернулась. — Старая эгоистка. Своего внука бросила.
— Я его не бросала, — ответила я. — Я от вас не отказываюсь. Но жить с вами не буду.
Катя вскочила.
— А как мы? Я на работу выхожу, Сережа в ночные смены, ребенок один?
— Наймите няню, — сказала я.
— На какие деньги? У нас ипотека, кредиты, ты знаешь, какие цены?
— Это ваши проблемы, — сказала я. — Вы взрослые люди. Сами решили рожать, сами и решайте, как растить.
Сережа стоял в дверях и молчал. Я посмотрела на него.
— Сынок, я тебя люблю. И внука люблю. Но я не прислуга. Я не обязана. Пойми.
Он вздохнул.
— Мам, а если по выходным? Просто посидеть иногда, когда совсем невмоготу?
— По выходным, пожалуйста, кивнула я. — Забирайте внука ко мне. Я с ним буду гулять, играть, кормить. И вам разгрузка, и мне радость. Но жить я буду у себя.
Катя фыркнула, отвернулась. Но Сережа подошел и обнял меня.
— Спасибо, мам.
Я ушла.
Прошло полгода.
Катя сначала дулась, не звонила. Потом сама позвонила: «Можно мы к вам в субботу приедем? На целый день?»
Я согласилась.
Суббота стала нашим днем. Внук Митя бегал по моей квартире, разбирал мои старые игрушки, лепил из пластилина на кухонном столе. Я пекла блины, Сережа чинил кран на кухне, Катя сидела на диване и просто молчала — отдыхала.
Однажды она сказала:
— Вы знаете, Любовь Ивановна, а вы правы были. Я тогда злилась, а теперь понимаю. Лучше так, чем вы бы у нас жили и мы бы друг друга не выносили.
Я улыбнулась.
— Я не для того жизнь прожила, чтобы меня не выносили.
Митя подбежал ко мне, обнял за ногу и сказал: «Баба, пойдем мультик смотреть».
Я взяла его на руки и пошла.
А вечером, когда они уехали, я перемыла посуду, сложила игрушки Мити в коробку и села в свое кресло. В комнате было тихо. За окном зажигались огни.
Внук приедет снова через неделю.
Я взяла книгу, открыла там, где заложила, и начала читать.