В одном маленьком городе жил старый мастер по имени Давид. Он делал скрипки. Не просто скрипки — он делал их так, что они звучали, как голоса ангелов, упавших на землю и решивших здесь остаться.
Но к старости пальцы мастера стали сохнуть. Кожа на них сделалась грубой, шершавой, как кора старого дуба. Пальцы плохо сгибались, словно говорили: «Мы устали, мы больше не хотим работать, оставь нас в покое».
Давид ходил к врачам, мазал руки дорогими мазями, но ничего не помогало. Пальцы оставались сухими, а скрипки перестали выходить из-под его рук. Он сидел у окна и смотрел, как ветер гоняет пыль по пустой улице.
Однажды к нему пришла внучка, маленькая девочка с глазами, полными солнца. Она забралась к деду на колени и взяла его сухие, шершавые ладони в свои маленькие, мягкие ручки.
— Дедушка, а почему твои пальцы такие колючие? — спросила она.
— Потому что они старые и усталые, — ответил Давид. — Они высохли, как листья осенью.
Девочка помолчала, а потом сказала:
— А знаешь, когда я была маленькой, у меня была кукла. Она сломалась, и я её выбросила. А потом пожалела, но было поздно. Ты не выбрасывай свои пальцы, ладно? Они же не куклы. Они просто... наверное, они забыли, что их любят.
Давид хотел улыбнуться, но вместо этого почему-то вздохнул.
На следующий день он вышел во двор. Весна только начиналась, земля была сырая, пахло талым снегом и прелой листвой. Давид подошёл к старой яблоне, которую посадил ещё в молодости, и положил сухие ладони на её шершавый ствол.
Кора яблони была похожа на его кожу — такая же потрескавшаяся, грубая, старая. Но из этой коры тянулись вверх молодые ветки, и на них уже набухали почки.
— Как ты это делаешь? — спросил Давид у дерева. — Ты такое же сухое снаружи, а внутри — живое.
Яблоня не ответила, но ветер качнул её ветви, и несколько капель упало Давиду на лицо.
Он вернулся в дом, налил в таз тёплой воды, добавил каплю масла, которое его жена когда-то привозила из далёких краёв, и опустил в воду руки. Вода пахла летом и чем-то забытым.
Пальцы лежали в воде, как старые корни, и постепенно они начали вспоминать.
Они вспоминали, как когда-то гладили по голове маленькую дочку. Как держали руку жены в свой последний день перед тем, как она ушла. Как строгали дерево для первой скрипки. Как вытирали слёзы с детских щёк.
— Я помню, — прошептал Давид. — Я всё помню.
Он вынул руки из воды, промокнул их мягким полотенцем и взял кусочек дерева, который давно лежал на верстаке. Пальцы были всё ещё сухими, всё ещё шершавыми. Но они сгибались. Медленно, с трудом, но сгибались.
— Вы просто боялись, что вас больше не позовут, — сказал Давид своим рукам. — А я зову. Идите сюда, работа есть.
Он не сделал в тот день скрипку. Он просто строгал дерево, чувствуя, как стружка ложится на пол, как пахнет свежим срезом, как пальцы оживают от прикосновения к тому, что они любят больше всего на свете — к дереву, которое станет музыкой.
Вечером пришла внучка. Она посмотрела на деда, на стружку на полу, на его руки.
— Дедушка, а пальцы больше не болят?
— Нет, — улыбнулся Давид. — Они вспомнили, что нужны.
— А почему они сохли? — не унималась девочка.
Давид посадил её на колени и сказал:
— Видишь ли, маленькая, кожа сохнет, когда человек долго не позволяет себе плакать. Или когда перестаёт прикасаться к тому, что любит. Или когда думает, что его время прошло. Но время не проходит. Это мы проходим сквозь время. И руки наши — как листья: если их не поливать любовью, они засыхают. А стоит вспомнить, для чего они нужны — и влага возвращается. Откуда? Не знаю. Может быть, изнутри. Может быть, от тех, кого мы любим. А может быть, просто оттого, что утром встало солнце, и яблоня зацвела.
Они сидели в тишине, дед и внучка, а за окном падали сумерки, и где-то вдалеке запела первая весенняя птица — как будто пробовала голос, как будто училась звучать заново, как старая скрипка, которую починили любящие руки.
#притча
