— Дай руку, кому говорю!
Бабка в подземном переходе вцепилась в мое запястье так, что хрустнули суставы. Пахло от нее сырой штукатуркой, старыми вещами и почему-то жженым сахаром.
Мы с Юлькой тогда учились на первом курсе. Возвращались с пар, в голове — ветер, в карманах — мелочь со стипендии. Юлька, вечно охочая до всякой мистики, сама потащила меня к этой женщине, сидевшей на перевернутом пластиковом ящике.
— Ну скажите, что там у меня? Замуж за олигарха выйду? — хихикала Юлька, протягивая ладонь.
Женщина посмотрела на ее руку мельком, без интереса.
— Олигархов не вижу. А вот муж будет. Только запомни, стрекоза: не смей выходить за человека со шрамом на лице. Каким бы маленьким он ни был. Выйдешь — всю жизнь кровью умываться будешь.
Юлька фыркнула, сунула ей полтинник, и тут бабка перевела взгляд на меня. Я руку не тянула, она схватила ее сама. Ее мутные, выцветшие глаза вдруг расширились. Лицо, и без того похожее на печеное яблоко, как-то разом осунулось. Она резко отшвырнула мою кисть, будто обожглась, и забормотала что-то на своем, гортанном языке.
— Эй, вы чего? — я инстинктивно вытерла руку о джинсы.
— Слушай меня, девка, — ее голос стал сухим и скрежещущим. — Красные машины. Никогда. Не садись, не подходи, не трогай. Сядешь в красную — обратно своими ногами не выйдешь. Поняла?
Мы выскочили из перехода на весеннее солнце, нервно смеясь. Какая чушь. Красные машины, люди со шрамами… Дешевый театр за пятьдесят рублей.
Через три дня я уже забыла об этом разговоре. Юность вообще плохо удерживает в голове чужие пророчества.
Прошло четыре года.
Конец октября, слякоть, темень. Мы отмечали экватор у кого-то на даче за городом. Музыка орала так, что звенели стекла на веранде, на столе — мешанина из пластиковых стаканчиков и недоеденной пиццы. К двум часам ночи спиртное закончилось, а мне до одури захотелось домой, в теплую кровать.
— Я отвезу, — вызвался Денис.
Денис был парнем из параллельной группы. Трезвым его в тот вечер назвать было сложно, но на ногах он стоял твердо. К тому же, он единственный был за рулем. Возле ворот стоял старый, угловатый «Ниссан», затянутый в глухую матовую черную пленку. Выглядел он как бандитский броневик из девяностых.
Мы загрузились втроем: я на переднее, еще двое ребят на заднее. Денис врубил печку на полную, машина тяжело тронулась, разбрызгивая грязь. Дорога через лес была извилистой и темной, фары выхватывали только голые стволы деревьев да косые нити дождя.
Мы ехали минут двадцать. Денис травил какие-то байки, ребята сзади уже дремали.
— А чего она у тебя черная матовая? — спросила я просто так, чтобы поддержать разговор и не уснуть самой. — Пленка же вроде из моды вышла.
— Да это дядькина тачка, — хмыкнул Денис, перехватывая руль. — Он ее пленкой закатал, чтобы рыжики скрыть. Она гнилая по кругу.
— А родной цвет какой?
— Ярко-красный. Прям пожарная машина. Я как пленку где-нибудь цепану, там эта краснота лезет, аж бесит.
В салоне было жарко, но меня вдруг пробил ледяной пот. В голове, словно кто-то щелкнул выключателем, зазвучал скрежещущий голос из подземного перехода: «Сядешь в красную — обратно своими ногами не выйдешь».
— Денис, останови, — я вцепилась в ручку двери. Пальцы одеревенели.
— Чего? Тут лес кругом, трасса через пять километров.
— Останови машину! Мне плохо! Меня тошнит! — я сорвалась на визг.
Денис раздраженно цыкнул, повернул голову ко мне: «Да щас на обочину…»
Он отвлекся ровно на секунду. Но этого хватило. Из темноты, прямо под колеса, метнулась огромная собака. Или волк — я так и не поняла. Денис рефлекторно рванул руль влево, ударил по тормозам. Черно-красная машина пошла юзом по мокрому асфальту, ее закрутило.
Последнее, что я помню — это ослепительный свет встречных фар, визг покрышек и звук сминаемого металла, который оказался оглушительно громким. А потом кто-то просто выключил мир.
Очнулась я от монотонного писка. Пик. Пик. Пик. Пахло хлоркой, кварцем и безысходностью. Потолок был белый, в мелкую крапинку.
Я попыталась пошевелиться, и тело прошила такая боль, что в глазах потемнело. Но самое страшное было не это. Боль была только до пояса. Ниже талии я не чувствовала ничего. Абсолютно. Словно меня перерубили пополам, а нижнюю часть забыли пришить обратно.
В палату вошла мама. Она постарела лет на десять. Под глазами залегли черные тени, губы были искусаны в кровь. Она ничего не сказала, просто села рядом и уткнулась лицом в мою здоровую руку. И я всё поняла.
Диагноз звучал сухо, как приговор суда: компрессионный перелом позвоночника, повреждение спинного мозга. Денис и ребята отделались ушибами и сотрясениями. Удар пришелся ровно в мою дверь.
Начался ад. Полгода по больницам. Меня переворачивали, как куклу, кололи, мяли, растягивали. Врачи прятали глаза и говорили дежурные фразы о «поиске резервов организма». Но я видела, как они перешептываются с матерью в коридоре. Чудес не бывает. Спинной мозг — не водопроводная труба, его не спаяешь.
Меня выписали домой, в нашу двушку на первом этаже. Для меня оборудовали пандус. Мой мир сузился до размеров инвалидной коляски и квадрата окна, за которым сменялись сезоны.
Я перестала отвечать на звонки однокурсников. Не хотела видеть их жалость. Единственная, кто прорывался сквозь мою броню — это Юлька.
Она пришла как-то вечером, в конце ноября. Сняла пальто, прошла на кухню, молча поставила на стол бутылку вина и достала бокалы. Когда она повернулась к свету, я увидела на ее скуле огромный, наливающийся желтизной синяк.
— Упала? — хрипло спросила я.
Юлька усмехнулась, наливая вино дрожащими руками.
— Вышла замуж. За Костю. Помнишь, из параллельного?
Я помнила Костю. Душа компании, гитарист, отличный парень. И еще я помнила тонкий, белый шрам на его подбородке — в детстве упал с велосипеда.
— Он проиграл всё, — ровным, мертвым голосом сказала Юлька. — Взял кредиты на мое имя. А когда я попыталась забрать его ноутбук со ставками, он меня ударил. Ногами.
Она сделала большой глоток и подняла на меня глаза.
— А бабка-то из перехода оказалась права, Полин. До единого слова. Каждое слово — в цель.
В ту ночь я не спала. Я смотрела в потолок, и в груди ворочалось горячее, злое чувство. Если эта женщина видела финал, значит, она видела и линии, которые к нему вели. А если она видит так глубоко, может, она знает, как отмотать всё назад? Или хотя бы как жить дальше?
Утром я заставила отца отвезти меня к тому самому переходу.
Было сыро и ветрено. Я катила коляску по неровному асфальту, стирая руки в мозоли. Возле входа в метро сидели торговки семечками, кто-то играл на гитаре. Я искала её глазами и почти отчаялась, когда увидела знакомую фигуру.
Она сидела на том же ящике. Сдала, ссохлась, превратилась в горстку тряпья. Перед ней лежала картонка с мелочью.
Я подъехала вплотную. Женщина подняла голову. В ее глазах не было удивления.
— Я же говорила тебе, девка. Красные машины, — прошамкала она, отворачиваясь.
— Она была в черной пленке, — мой голос дрожал от злости и отчаяния. — Я не знала!
— Судьбе плевать на пленку, — отрезала бабка.
Я полезла в карман куртки, достала скомканную тысячную купюру и бросила ей на картонку.
— Вы всё знали. Скажите теперь, что дальше. Я так больше не могу. Я гнию заживо. Врачи говорят — всё, конец. Посмотрите руку. Пожалуйста.
Она долго смотрела на деньги. Потом медленно, со скрипом протянула костлявую руку и взяла мою ладонь. Ее пальцы были холодными, как лед. Она водила грязным ногтем по линиям, хмурилась, шевелила губами.
— Врачи твои — слепцы, — вдруг четко и громко сказала она. Женщина подняла на меня тяжелый взгляд. — Огонь в тебе потух, вот в чем беда. Ты сама свои ноги похоронила. Ищи дом из желтого кирпича. С круглой стеклянной крышей, словно половина шара. Стоит на высоком берегу, над большой водой. Там живая вода и железные руки. Они тебя вытянут. Если сама захочешь.
Она отбросила мою руку и отвернулась, давая понять, что аудиенция окончена.
Я возвращалась домой, как в бреду. «Желтый кирпич. Стеклянная крыша. Над водой». Звучало как бред сумасшедшей. Очередная сказка. Но это была единственная зацепка, соломинка для утопающего.
Ночью я открыла ноутбук. Забивала в поисковик: «реабилитационный центр стеклянный купол», «клиника спинальники желтый кирпич река». Часы летели, страницы мелькали. Дорогие санатории Швейцарии, заброшенные советские пансионаты, современные хай-тек клиники в Москве. Всё не то.
К пяти утра глаза слезились от монитора. Я вбила последний запрос: «восстановление спинного мозга клиника на обрыве».
Ссылка вела на сайт какого-то регионального центра кинезиотерапии на Урале. Я открыла галерею. И у меня перехватило дыхание.
С экрана на меня смотрело четырехэтажное здание из светло-желтого кирпича. Оно стояло на крутом, заросшем соснами берегу реки. А над центральным корпусом возвышался огромный стеклянный купол тренажерного зала.
Центр назывался «Вертикаль». Я читала их профиль: тяжелые спинальные травмы, уникальная система роботизированных подвесов, гидротерапия, жесткий режим. Прайс был конским. Мы бы никогда не потянули. Но у отца был брат, дядя Миша, у которого был свой бизнес в строительстве. Мы никогда не просили у него крупных сумм, но тут отец сломался. Он поехал к нему, рассказал всё как есть. Дядя Миша молча перевел нужную сумму на счет клиники.
Через месяц я была там.
Знаешь, если ты думаешь, что реабилитация — это лежать в джакузи, пока тебя массируют, то ты ошибаешься. Это пыточная камера.
Каждый день меня подвешивали на ремнях к специальным тренажерам — тем самым «железным рукам», о которых говорила бабка. Врач, суровый мужик с пудовыми кулаками, заставлял меня делать движения ногами, которых я не чувствовала. Мой мозг посылал сигнал, но он обрывался где-то в пояснице, падая в пустоту.
Я кричала. Я плакала от боли и бессилия. Я ненавидела врачей, бабку из перехода, Дениса, себя. Были дни, когда я просто отказывалась выезжать из палаты, лежала лицом в стену и желала себе смерти.
Прошло пять месяцев. Деньги, выделенные дядей, заканчивались. Результата, как мне казалось, не было. Да, спина окрепла, руки стали как у штангиста, но ноги висели плетями.
Был конец апреля. Река под окнами клиники вскрылась ото льда, шумела, ворочая льдины. Я проснулась рано утром, еще до обхода. В палате было прохладно. Мое кресло стояло далеко от кровати. Я смотрела на свои укрытые одеялом ноги. Худые, чужие.
Мне вдруг дико, до скрипа в зубах захотелось почувствовать холодный линолеум пола. Просто опустить ступню и ощутить, как холодит пятку. Я закрыла глаза. Я собрала всю злость, всю боль, всё свое желание жить в один тугой комок в груди и силой мысли толкнула его вниз, сквозь мертвую зону.
«Ну давай же. Давай, тварь. Шевелись!» — шептала я, покрываясь испариной.
Я открыла глаза и посмотрела на правую ногу.
Ничего.
Я выдохнула, чувствуя, как на глаза наворачиваются привычные слезы поражения. И вдруг…
Большой палец на правой ноге. Он дрогнул. Едва заметно, на миллиметр. Словно по нему пробежал слабый ток. Я замерла, боясь дышать. Попыталась еще раз. Сигнал. Усилие. Палец снова дрогнул, и на этот раз чуть-чуть подтянулся к себе соседний.
Я закричала так, что в палату влетели две медсестры и дежурный врач. Я ревела в голос, размазывая сопли по лицу, и тыкала пальцем в свою ногу, заставляя палец шевелиться снова и снова, доказывая им, что я не сошла с ума.
Это не было концом пути. Это было только самым его началом.
Впереди были еще полтора года ада. Новые кредиты, спонсоры, бесконечные тренировки, когда я ползала по матам, стертая в кровь. Я училась стоять в брусьях. Училась переносить вес. Училась падать и вставать, держась за стену.
Сегодня я могу дойти от кухни до спальни сама. Моя походка далека от подиумной. Я хожу вперевалку, тяжело опираясь на канадские костыли, а на улице передвигаюсь на кресле. Но я чувствую пол. Я чувствую холод, тепло, фактуру ковра. Я живая.
Я работаю из дома, делаю дизайн для сайтов. Юлька развелась, переехала в другой город, мы часто созваниваемся. Жизнь не стала сказкой со счастливым концом, где я в финале бегу марафон под красивую музыку. Она стала просто жизнью. Сложной, местами жестокой, но абсолютно реальной.
Я больше никогда не искала ту старуху в переходе. Зачем? Свое будущее мы пишем сами. Даже если кто-то подсмотрел первую строчку, финал всё равно остается за нами. Главное — не забывать, что пока ты дышишь, шанс всегда есть. И иногда, чтобы пойти вперед, нужно просто очень сильно захотеть коснуться ногами холодного пола.