Старый, необычный для постороннего глаза дом мастера Тихона, что стоял на берегу озера Светлое, будто затаил дыхание в ожидании чего-то неизбежного. Горечь утраты, казалось, пропитала воздух: к горьковатому запаху лекарств и сушёных трав примешивались вечные, намертво въевшиеся в стены ароматы — терпкий дух древесной стружки, сладковатые ноты мебельного лака и тонкий, чистый запах воска. Создавалось полное ощущение, будто хозяин отлучился на минуту, оставив на верстаке в своей мастерской недоделанную шкатулку с нежным, искусно вырезанным узором, к которому вот-вот должны были прикоснуться его руки. В распахнутые настежь кухонные окна, наполняя комнаты жизнью, врывался свежий июньский ветер. Он шаловливо перебирал лёгкие занавески, теребил листья герани на подоконнике, гулял вольным сквозняком по самым дальним углам дома, но всякий раз возвращался, чтобы осторожно, едва заметно коснуться огонька свечи. Та горела у фотографии, заключённой в строгую чёрную рамку, перечёркнутую траурной лентой. С портрета на этот опустевший мир смотрел Тихон Петрович Ветров — лицо строгое, но глаза добрые, живые.
Вся жизнь этого необыкновенного человека была отдана столярному делу, которое он любил больше всего на свете. О нём говорили как о виртуозном краснодеревщике, равных которому в округе не сыскать. И пусть жил он, по сути, в глуши, подальше от больших городов, молва о его редком таланте разнеслась далеко за границы родного села Самохина. Люди съезжались к нему со всех концов страны, чтобы заказать что-то особенное. Резные шкатулки, разделочные доски с замысловатыми узорами, добротная и изящная мебель, крошечные фигурки людей и зверей — не было такой задачи, с которой бы Ветров не справился. В каждую созданную вещь он вкладывал частицу своей души, доводя до совершенства каждую грань, каждую выемку, порой незаметную для чужого глаза.
Тихон Петрович был человеком старой закалки, для которого совесть была главным мерилом поступков. Он прожил жизнь честно и оставил после себя не только добрую память, но и множество удивительных вещей из дерева. Даже свой прекрасный дом у озера он собирал собственными руками, брёвнышко за брёвнышком, вкладывая душу в любую, даже самую малую деталь. Огромные фигуры медведя и лисы, застывшие у резных ворот, словно привечали каждого входящего и давно сделались местной достопримечательностью. Ветрову часто заказывали экскурсии. Старый мастер с удовольствием показывал гостям свои владения и нередко даже проводил для желающих небольшие уроки мастерства. Не было, пожалуй, ни одного человека, кто не замирал бы от восхищения перед этой красотой. Основательный двухэтажный дом, похожий на купеческий особняк, стоял в глубине густого вишнёвого сада. Его большие окна украшали диковинные резные наличники, а по двору были расставлены фигурные скамейки и беседки, словно сошедшие со страниц сказок.
Когда-то в этом доме царили лад и любовь. Семья Ветровых строила планы на будущее, радовалась каждому прожитому дню, а сам Тихон Петрович лишь довольно улыбался в усы, поглядывая, как носятся по коридорам двое его сыновей, а любимая жена Пелагея вышивает свои кружева у окна. Но первой ушла она. К тому времени сыновья, не пожелавшие продолжать отцовское дело, уже учились и работали в городе, обзавелись своими семьями. Тихон с Пелагеей остались одни. Оба, конечно, тосковали по детям, но жизнь есть жизнь — она сама выбирает русло. Ждали внуков. Когда у старшего, Бориса, родился мальчик, которого назвали Кириллом в честь прадеда, счастью бабушки с дедушкой не было предела. Вот только Пелагее так и не довелось понянчить внука. Судьба распорядилась иначе: она ушла тихо, во сне, просто остановилось сердце. Женщине было всего чуть за пятьдесят, и потому её смерть стала для Тихона Петровича и для детей настоящим ударом. Мастер остался один на один со своим горем.
Сыновья звали его к себе в город. К тому моменту они уже прочно обосновались, купили квартиры. Но Тихон Петрович наотрез отказался. Переезд в город для него означал бы конец как для творца. Здесь же была его родина, его любимое дело, его жизнь, здесь лежала в земле его Пелагея. А детям предстояло идти своей дорогой. Борис и Денис, конечно, обещали навещать отца как можно чаще. Да только такие обещания, как водится, редко выполняются. Видел сыновей Тихон Петрович урывками, от силы пару раз в год. Время шло своей чередой. Через три года на свет появился второй внук, Глеб, а ещё спустя пару лет младший сын Денис обрадовал отца вестью о рождении дочки Машеньки. По такому случаю Ветров даже отступил от своих правил и сам съездил в город, проведать новорождённую внучку.
Внуки деда просто обожали. Каждое лето сыновья привозили их в деревню на каникулы. Дед души не чаял в ребятне и с радостью замечал в детских глазах живой интерес к своей работе. Старшего, Кирилла, он даже успел научить основам столярного мастерства. Маленькие Глеб и Маша с удовольствием помогали ему с эскизами, что-то увлечённо рисовали на деревянных заготовках. Тихону потом, конечно, приходилось всё переделывать, но радости его не было предела — ведь он творил вместе со своими любимыми внучатами. И только об одном жалел: что Пелагея всего этого не видит, не может понянчить их на руках, спеть колыбельную на ночь. Когда Кириллу исполнилось четырнадцать, он перестал приезжать. На звонки деда отвечал сухо, отделываясь фразами о большой нагрузке в школе. После того как Кирилл перестал ездить, Борис перестал привозить и Глеба. А вот Машенька ещё несколько лет исправно приезжала на каникулы вместе с родителями. Но и это время прошло. Ветров и сам не заметил, как визиты младших родственников сошли на нет. Остались лишь короткие дежурные звонки на дни рождения и Новый год.
Старик, конечно, горевал в душе, но понимал: переубедить детей не получится. Да и сам он был упрям не меньше — никто ведь не мешал ему самому ездить в город. Но Тихон Петрович в своей гордыне и из-за накопившихся обид никак не мог заставить себя переступить порог дома сыновей. А потом случилось непоправимое. Телефон Тихона Петровича разорвал ночную тишину поздним звонком. Звонила Галя, жена Бориса. И страшная весть, словно молния, ударила прямо в сердце, раздробив сознание старика на тысячу осколков: Борис разбился насмерть. Своих внуков, Кирилла и Глеба, которые были уже почти взрослыми, он видел последний раз на похоронах сына. Ребята стояли поодаль, погружённые в своё горе, отгороженные от него невидимой стеной. А всего через год после этой трагедии судьба нанесла новый, ещё более страшный удар по семье Ветровых. В пожаре погибли младший сын Денис с женой Верой. Машеньку чудом успели вытащить из огня.
Ветров был просто раздавлен горем. Он сразу же решил забрать внучку к себе, но Галя, вдова Бориса, настояла на том, чтобы оформить опеку. Девочке, мол, будет легче в привычной городской обстановке, рядом с братьями. Оставшись совсем один в своём большом доме, Тихон Петрович лишь изредка созванивался с родными. От переживаний он с головой ушёл в работу, каждый день надеясь и мечтая, что однажды в доме снова зазвучит детский смех. Он ждал, ждал, а в ответ слышал лишь очередные обещания. Машенька действительно приезжала к деду пару раз, и он был бесконечно рад, когда узнал, что внучка поступила в академию живописи — значит, пошла по его стопам, к творчеству.
Болезнь подкралась неожиданно. Ветров не стал никому из родных говорить о страшном диагнозе. В левом лёгком нашли небольшое уплотнение, которое сперва приняли за обычный рубец. Знакомый доктор из районной больницы настоял на полном обследовании. Оставив всё хозяйство на соседку Аглаю и своего помощника Ивана, Тихон Петрович лёг в больницу. А там — томительное ожидание результатов биопсии, борьба с внезапно налетевшей пневмонией, скачки давления. Опухоль оказалась злокачественной, неоперабельной, и росла она быстро. Очередная томография показала, что метастазы, словно щупальца, поразили почти все жизненно важные органы. Врачи, конечно, предлагали химиотерапию, но шансов на выздоровление практически не было. Ветров принял для себя решение: вернуться домой и встретить свой последний час там, где когда-то был по-настоящему счастлив. Последние две недели он почти не приходил в себя — всё время спал под действием обезболивающих, не узнавая тех, кто был рядом. Иван никак не решался убрать с верстака начатую шкатулку. Всё надеялся, что болезнь отступит и мастер снова возьмётся за работу. Но болезнь не отступила. Однажды июньским вечером Тихон Петрович навсегда закрыл глаза. И в тот же час с неба обрушился такой страшный ливень, что деревенские жители только крестились и шептали: это сама природа плачет по такому хорошему человеку.
В городской квартире, где собрались уже взрослые внуки Тихона Петровича, адвокат зачитал завещание.
— А потому, — пожилой мужчина в очках прокашлялся и поправил их на носу, — дом со всем имуществом, земельный участок и столярную мастерскую получает в единоличное владение тот из упомянутых наследников, то есть его внуков, кто в течение ближайших двенадцати месяцев будет постоянно проживать в указанном доме, освоит столярное ремесло в объёме, который сочтут удовлетворительным мои доверенные лица — мастер Иван Сомов и Аглая Душкина, и будет поддерживать всё хозяйство в надлежащем порядке.
Тишина, повисшая в комнате после этих слов, казалась почти осязаемой — она медленно нарастала, превращаясь в звонкую пустоту. Кирилл, Глеб и Мария словно окаменели, не отрывая взгляда от душеприказчика.
Первым тишину разорвал Кирилл, старший внук, преуспевающий столичный риэлтор, чей дорогой итальянский костюм стоил больше, чем иной зарабатывает за месяц.
— Это что ещё за порядки из средневековья? — фыркнул он, нервным движением поправив на запястье золотые часы, которые ярко блеснули под электрическим светом люстры. — Целый год торчать в этой глухомани? И при этом никаких гарантий, что в итоге хоть что-то получишь? Дед, похоже, к концу жизни совсем из ума выжил. У меня, между прочим, сделки на миллионы крутятся. Я не могу взять и всё бросить, чтобы в дровосека играть. У нас, как у законных наследников, есть полное право вступить в наследство без всяких дурацких условий.
— Кирилл, да успокойся ты. — Глеб тронул брата за рукав. Его худощавое лицо за стильными очками выражало скорее растерянность, чем злость. — Может, дед просто хотел, чтобы мы к чему-то настоящему прикоснулись? Чтобы поняли, откуда всё пошло?
— Глеб, ты вечно в своих иллюзиях витаешь, как в облаках, — огрызнулся тот, резко отстраняясь. Глеб даже съёжился и как-то виновато вжал голову в плечи. — Вся твоя жизнь — сплошная виртуальность. Сидишь, программируешь, фрилансишь где-то в сети, а что вокруг — не замечаешь. Не надо тут оправдывать старика. Реальность — это деньги, Глеб. Наличные, которые в кармане можно пощупать. Или недвижимость, которую продать, сдать, в конце концов. А это — какая-то идиотская шутка. Нет уж, продадим всё к чертям, поделим — и разбежались. Я в риэлторском деле не первый год, клиенты и не такие фортели выкидывали, всё решаемо. Закон есть закон. Мало ли что у деда в голове творилось перед смертью? Он явно не в себе был. Я заявляю со всей ответственностью, уважаемый адвокат: буду оспаривать, докажу, что он на момент составления документа был невменяем.
Мария, молчавшая до этого, внимательно изучала бумаги, изредка поглядывая на адвоката. Уставшая от бесконечной городской гонки и недавно пережившая окончательный развод, она, художница-дизайнер, чувствовала сейчас странное спокойствие.
— Формально здесь всё безупречно, — негромко произнесла она. — Кирилл, посмотри: завещание составлено за год до того, как дедушка умер. Тогда он был абсолютно вменяем, все подписи и печати на месте, и доверенные лица вот здесь расписались. Я понимаю, ты сейчас просто кипишь, но если рассудить здраво — так ли уж тебе нужен этот дом? Не хочешь участвовать в таком странном соревновании, которое дед для нас придумал, — так не участвуй. Никто же силком не тащит. Тебе денег, что ли, мало? Ты же миллионами ворочаешь.
— А тебе-то что за печаль? — огрызнулся Кирилл. — Деньги лишними не бывают, это аксиома. И если ты намекаешь на то, что я в тридцать лет всё ещё холостяк, так не вижу в этом проблемы. Не тянет пока семью создавать. Зато ты в двадцать пять уже развестись умудрилась. Стоило ли тогда вообще замуж выскакивать?
— Кирилл! — одёрнул брата Глеб. — Хватит, не лезь к ней.
— А ты, Глеб, вообще молчи, — отмахнулся старший. — Вы с Машей даже не понимаете, о чём тут речь.
— Прекрати уже вытирать о него ноги, — вступилась за двоюродного брата Мария. — Ты, Кирилл, совсем с ума сошёл со своими деньгами. Они тебя просто испортили, и это очевидно. Ты вспомни, как мы в детстве у деда в деревне проводили время. Да ты больше всех плакал, когда уезжать приходилось. Неужели у тебя даже желания нет попробовать исполнить его последнюю волю?
— Слушай сюда. — Кирилл тряс в воздухе указательным пальцем, его лицо пошло красными пятнами. — Маша, я всё понимаю. Вы с Глебом — люди свободные. Фрилансите себе потихоньку, работаете за ноутбуками, от мира не зависите. Вам год в деревне перекантоваться — не проблема. Хотя я сильно сомневаюсь, что хоть один из вас там выдержит. А я, ты же знаешь, должен постоянно быть в движении. Волка ноги кормят, и риэлтор мало чем от волка отличается. Чем меньше я кручусь, тем меньше зарабатываю. А вы предлагаете мне на год вообще из обоймы выпасть. Ты представляешь, сколько я за это время потеряю?
— Кирилл, — строго посмотрела на него девушка, — может, хоть на минуту перестанешь думать о прибыли? У тебя что, сейчас денег совсем нет?
— Почему это нет? — огрызнулся он. — Есть, и я их коплю. Но это не значит, что я должен целый год сидеть на месте и ничего не делать. Деньги, между прочим, имеют свойство заканчиваться, если их не зарабатывать.
— Тогда сразу откажись от наследства и работай себе спокойно, — усмехнулся Глеб.
— Ты у нас самый умный, да? — с нескрываемым презрением посмотрел на него старший брат. — С какой это стати я должен уступать вам свою законную долю? Нет уж, так не пойдёт. Я всё равно найду способ.
— Да хватит! — Мария со всей силы стукнула ладонью по столу, так что подпрыгнули бумаги. — Надоел! Ты вообще человеческий облик потерял? Скажи, когда ты в последний раз деда навещал? Юридическое право у тебя есть, это да. А вот морального — ни на грош. Он тебя так любил, всё ждал, когда ты приедешь, а ты даже трубку не брал, когда он звонил.
— Я взрослый человек и сам решаю, с кем и когда мне общаться, — буркнул Кирилл, обиженно отводя взгляд. — Дед всё прекрасно понимал. Мог бы и сам приехать, если так скучал.
— С тобой говорить бесполезно, — махнула рукой Мария. — Только о себе и думаешь. Но, если честно, мы все тут хороши: закопались в своих проблемах и совсем забыли, что деду помощь нужна была. Почаще бы его навещали, интересовались делами — глядишь, и прожил бы дольше.
В комнате снова повисла неловкая тишина. Каждый из троих погрузился в свои мысли, и никто не решался её нарушить.
— Уважаемые, — адвокат аккуратно прокашлялся, привлекая внимание. — Я прекрасно понимаю ваши эмоции, это естественно. Однако у вас есть время, чтобы уладить разногласия. Сразу должен предупредить: оспорить завещание, конечно, можно, но с юридической точки зрения ваш покойный дедушка предусмотрел всё до мелочей. Кроме того, у меня имеются чёткие инструкции. Контролировать исполнение будут лица, прямо указанные в документе.
— Дядя Ваня, помощник дедушкин, и тётя Глаша, соседка, — мрачно кивнула Мария. — Я их немного знаю, они люди старой закалки, деда очень уважали. Так что не договориться с ними и не схитрить — бесполезно.
— Со всеми можно договориться, — проворчал Кирилл.
— Не всё деньгами решается, братишка, — покачал головой Глеб.
— И что ты хочешь этим сказать? — старший брат резко развернулся к нему. — Что мы втроём должны тащиться в эту дыру, жить там целый год и соревноваться, кто лучше доску обстругает? А какие-то выжившие из ума старики будут оценивать? — он неестественно рассмеялся. — Ну и шутки у деда, ничего не скажешь. Потешается он там, на небесах, глядя, как мы сейчас в лужу сядем. Ладно, чёрт с вами, поеду.
— Серьёзно? — Мария и Глеб переглянулись, одновременно удивившись.
— Хотя бы посмотрю на эту рухлядь, составлю акт оценки для суда, — Кирилл уже накидывал пальто. — А там разберёмся.
— Ну что ж, поехали, — Глеб пожал плечами.
Решили ехать сразу после новогодних праздников, чтобы не затягивать. День выдался морозный, но солнечный — редкое сочетание для середины января. Кирилл вызвался сам всех довезти на своём огромном внедорожнике. Он вышел из машины, достал сигарету и, глубоко затянувшись, запахнул плотнее пальто, поглядывая на подъезд, откуда должны были появиться брат с сестрой.
За несколько недель, прошедших после разговора у адвоката, он успел переговорить со знакомыми юристами. Те в один голос твердили: шансов оспорить завещание практически нет, проще выполнить условия, а дальше действовать по обстоятельствам. Кирилл для себя твёрдо решил: никаких досок он строгать не будет. Физический труд был ему чужд — почти десять лет он только и делал, что продавал и сдавал квартиры, дома, офисы, и в этом преуспел настолько, что начальство, когда он заикнулся об увольнении, пришло в ярость. Кирилл приносил компании огромные деньги, у него был редкий дар убеждения, плюс он часто обучал новичков. На счету лежала приличная сумма, а свою квартиру он решил на время отъезда сдавать — всё какой-никакой доход. Но на душе всё равно скребли кошки. Конечно, через год он вернётся и снова начнёт работать, но двенадцать месяцев, вычеркнутых из жизни, его тяготили. Однако, как ни странно, где-то глубоко внутри его тянуло в это забытое Самохино. И самое удивительное, в чём он боялся признаться даже самому себе: ему хотелось выиграть. Доказать деду, что именно он, Кирилл, достоин стать хозяином дома. О том, чтобы там остаться, речи, конечно, не шло — сразу продаст и участок, и мастерскую к чёртовой матери.
Из подъезда вышли Глеб и Мария. На их лицах, в отличие от хмурого Кирилла, читалась едва скрываемая радость от предстоящей поездки, и это бесило его больше всего.
— Чего лыбитесь? — буркнул он, открывая багажник. — Можно подумать, на курорт собрались.
— Тебе, может, и нерадостно, а мы с Глебом уже всё распланировали, — ехидно улыбнулась Мария.
— Лишь бы там интернет нормально ловил, — поддержал её младший брат. — А так я, в отличие от некоторых, ничего не теряю. Мы и там работать можем, так сказать, не отходя от кассы.
— Ещё и язвите, — прошипел Кирилл, швырнув окурок в сугроб. Тот отскочил от ледяной корки и, рассыпая искры, покатился на дорогу. — Садитесь назад и всю дорогу молчите. Вы же знаете, я не в восторге от этой затеи.
— Ничего, — Мария похлопала его по плечу, проходя мимо. — Думаю, деревенская жизнь пойдёт тебе только на пользу. Знаешь, для таких, как ты, чем дальше от цивилизации, тем лучше.
— Для каких это «таких»? — Кирилл покраснел.
— Чёрствых материалистов, — поддела сестра и уселась в салон.
Глеб молча последовал за ней. Кирилл ещё несколько секунд постоял, глядя на дорогу, потом тяжело вздохнул и сел за руль.
Путь до озера Светлое отнял у них почти весь световой день. Внедорожник уверенно летел по обледенелой трассе, оставляя позади белоснежные поля и деревья, похожие на сказочных великанов, укутанных в пуховые одеяла. Из всей компании по-настоящему восхищалась открывающимися видами, кажется, одна Мария — она то и дело доставала телефон, чтобы запечатлеть очередной кадр, прикидывая, как эти пейзажи могли бы пригодиться в её дизайнерских проектах. Солнце неуклонно клонилось к закату, окрашивая небо в немыслимые оттенки — от нежно-розового до густо-фиолетового, и вот уже сумерки начали сгущаться над дорогой.
Поворот на Самохино возник словно из ниоткуда. Кирилл едва не промчался мимо, но в последний момент резко затормозил, отчего сидевшие сзади Глеб и Мария чуть не слетели с кресел.
— Ты чего творишь? — возмущённо воскликнула Мария, вцепившись в переднее сиденье. — Нас как дрова везёшь, чуть не поубивал!
— Надо было пристегнуться, — буркнул Кирилл, даже не обернувшись.
— А дорога, кстати, вполне ничего, — Глеб повернулся к окну, разглядывая убегающую назад трассу. — Я почему-то представлял, что тут полное бездорожье. А власти, выходит, следят за состоянием.
— Да уж, хоть что-то радует, — отозвался Кирилл. — Только бы это покрытие не кончилось сразу за поворотом.
— Не должно, — Мария нахмурилась, припоминая. — Я же приезжала к деду года два назад, тогда как раз дорогу ремонтировали. Местные рассказывали, что это во многом благодаря Тихону Петровичу. К нему ведь со всей области люди приезжали, вот и власти подсуетились. Он ещё на свои деньги церковь восстановил и школу отремонтировал.
— Так что, дед был богатым? — Кирилл оживился, бросив взгляд в зеркало заднего вида.
— А кто ж его знает, — Мария пожала плечами. — Мы с ним на такие темы не говорили, не до того было. Но, насколько я поняла, все деньги от продажи своих работ он тратил на общественные нужды. Так что вряд ли тебе достанется что-то, кроме дома и участка.
— Мне, если честно, уже всё равно, — Кирилл крутанул руль, выруливая на второстепенную дорогу, что петляла по заснеженному полю. — Я сейчас только и хочу, что добраться и завалиться спать. Вы там сзади сидите, отдыхаете, а я за рулём вымотался. А насчёт денег... не моё это дело. Если дед предпочёл думать о других, а не о себе, значит, такова была его воля.
— А я считаю, — вмешался Глеб, поправив очки, — что эгоизм — это куда большая глупость, чем забота о других. Деда будут помнить и добрым словом вспоминать ещё долго. Человек жив, пока жива память о нём. А ты, Кирилл, можешь поручиться, что после твоей смерти хоть кто-то скажет о тебе тёплое слово? Ты только и делаешь, что гоняешься за деньгами, и многие тебя, скорее, ненавидят.
— С чего бы это? — искренне удивился Кирилл. — Я, между прочим, людям помогаю с жильём. Ты думаешь, квартиру найти — это раз плюнуть? Попробуй сам всё оформить, договориться с продавцом о скидке, убедить клиента, что этот вариант — именно то, что ему нужно.
— Ага, и содрать с них при этом немалые проценты, — хмыкнула Мария.
— А что, я должен работать бесплатно? — Кирилл повысил голос. — Таковы правила рынка, не я их выдумал. Люди знают, что услуги риэлтора стоят денег. Зато я экономлю их время. Время — деньги, Маша. А я сейчас сижу здесь и бездарно трачу свой самый ценный ресурс.
— Спорить можно до бесконечности, — Глеб устало потёр переносицу под очками. — Ой, смотрите! Вон там, кажется, дом дедушки виднеется.
Продолжение :