Многолетнее голодание - так можно кратко охарактеризовать условия, в которых росла и взрослела Лидия Иосифовна Панфилова (станица Калининская Краснодарского края). К несчастью, в тридцатые и сороковые годы прошлого века это было "нормой" жизни тысяч и тысяч советских людей. В письме Лидии Иосифовны много подробностей такого образа жизни, пишет она и о военных событиях в своей родной кубанской станице.
«Вот что я знаю от родителей и помню сама. Мой дед Иван имел большую семью: много сынов и четыре дочери. Имел землю: сами пахали, сами садили, сами убирали и никого не нанимали. Держали коров, лошадей, птицу, пчел. И вот в 1933 году у него все это отобрали, не оставив никаких средств к существованию. И вся семья, кроме моей мамы и ее старшей сестры, умерла с голоду! Вот так утверждалась новая власть. А мама с сестрой переменили фамилии и таким образом спаслись от высылки и голода.
Папа тоже был из многодетной семьи. Дедушка ничего не мог дать ему для начала самостоятельной жизни, и они с мамой начинали жить с нуля. Отец пошел работать в совхоз трактористом, и ему давали в день триста граммов хлеба. Двести граммов он съедал сам, а остальное ела мама. У них родились две девочки, и обе умерли. В 1935 году мама родила сына, но от недоедания он родился с одними костями, обтянутыми кожей. Чудом выжил.
Папа из совхоза ушел и приехал жить в свою родную станицу Поповичевскую (позже переименованную в Калининскую) – это на Кубани. Стал работать кузнецом. Им давали продукты, как за вредный труд: молоко, муку, рыбу, виноград, мед – и мы уже не голодали. В 1937 году родилась я – с очень маленьким весом, всего 1700 граммов. Врачи не хотели меня регистрировать, убеждая родителей, что я не выживу. Однако этого не случилось, и через неделю меня зарегистрировали. Я быстро набрала вес. Выжила.
Военное
Чуть позднее мужики стали заговаривать о войне. Ранней весной сорок первого отца забрали на переподготовку, а летом началась война. Мама осталась с двумя детьми.
В нашей маленькой избушке, которую купил отец, из обстановки были две кровати, стол, два табурета, чугунок и одна миска на всех. А когда мама с отцом еще жили в бараке, то она научилась у одного дедушки класть печи. И вот мама сама сложила печку в нашей избушке, чтобы мы с братом зимой могли спать на печи.
Когда все мужчины ушли на фронт, в кузне остался один старичок Павел Иванович. Они позвал мою маму в помощницы кузнеца. Павел Иванович был молотобойцем, а мама кузнецом. Позже, когда старичок еще больше ослабел, они с мамой «поменялись ролями». И мама, работая в кузне, сделала из железных прутьев нам с братом кровать, а еще механическую мельничку – на ней мы мололи крупу на кашу.
В 1943 году немцы бомбили нашу станицу Поповичевскую. Одна из бомб попала прямо в госпиталь, и все раненые взлетели на воздух, а куски шинелей потом висели на деревьях… А две бомбы упали напротив школы – немцы промахнулись и не попали в школу, но в ее здании взрывной волной выбило все стекла. Стекла-то вставили, а вот печи складывать было некому. Маму от колхоза послали на ремонт школы как печника. Но платил колхоз трудоднями, на которые ничего не давали.
Отец пришел с фронта летом 1944 года инвалидом: ему танк переехал ноги. Он с нами прожил двое суток и все плакал. Мама спрашивала: «В чем дело, Иосиф?» Он ей ответил, что она сама потом все узнает.
Спросил обо мне: есть ли в чем пойти в школу? Мать ответила, что платье пошить не из чего. Отец оставил ей свою простынь, которую привез, и записал меня в первый класс. Детей в школах после войны было много. Парт не было, и мы писали на досках, которые клали на кирпичи, и вместо стульев тоже были доски на кирпичах, только пониже.
А у отца, как оказалось, в Белоруссии появилась вторая жена (эта женщина спасла ему жизнь), и уже с ребенком. Он вызвал ее оттуда, и они стали жить далеко от нас.
Послевоенная проза жизни
Зиму 1945-46 годов мы прожили у тетушки, а весной маме дали план под постройку дома почти в центре станицы, на улице Выгонной. Людей, которые лепили саман (строительный материал) для хаты, надо было кормить, а маме нечем было кормить. Договорились за две лепешки с добавлением муки каждому. Саман мама перевезла своей буренушкой на колхозной подводе. А деньги, вырученные от продажи нашей прежней избушки, она берегла как зеницу ока, чтобы заплатить за кладку хаты. Во время строительства мы жили у соседки – за это мама сложила ей печку. Крышу новой хаты мы укрыли камышом, который рос у речки.
В сорок шестом я пошла учиться второй раз во второй класс. Училась почти отлично, но мама меня забрала из школы в первых числах мая, чтобы я гоняла соседских кур с нашего огорода. Мама считала, что девочкам учиться необязательно. Часть огорода она отдала бесплатно строителю, и его куры тоже вредили, но мама ему ничего не говорила, потому что он нас подкармливал макухой, чтобы мы не умерли с голоду.
1947 год был еще тяжелее, потому что выдался он неурожайным. Мама брала меня на ток, чтобы я хоть горсть пшеницы сунула в рот и прожевала. Отец наш к тому времени уехал в Белоруссию со второй женой и уже двумя детьми. А мама на алименты не подавала в надежде, что он все же вернется. Но этого не случилось…
Когда мама поняла, что мы отощали до того, что можем умереть с голоду, как вся ее родня в 1933 году, она решилась везти нас в Минск к отцу. В хату новую пустила квартирантов, телочку продала, чтобы было чем доехать. Но уже в Ростове у нас кончились деньги, и мы ехали на товарняках без билетов. На сцеплениях между вагонами находились платформочки, которые назывались «фартуками», - вот на них мы и доехали до самого Минска.
Мы нашли барак, в котором жил отец, и соседи вызвали его. Когда он нас увидел, то побелел, как стенка, и не мог ничего сказать. Пришел в себя и спросил у матери: «Стешка, что ты надумала?» Мать ответила, что не хочет, чтобы ее дети умерли с голоду. Отец пошел в комнату и посоветовался со своей женой. Та пустила нас на ночлег. Утром отец оставил у себя сына, а меня с мамой увел. Мы пошли по деревням искать работы, но ничего не нашли.
Мы поехали на Украину, и мама пошла работать в колхоз дояркой. Председатель колхоза выделил нам комнатку при конторке. Потом к нам приехал из Минска мой брат и пошел учиться в русскую школу в городе Белополье. Мне же о школе и мечтать не приходилось. Пролетал третий год моего «второго» класса. Я пропадала от тоски… По утрам мама брала меня в коровник, повязывала мне вязанку соломы, я шла в нашу комнатку, растапливала печь и готовила что-нибудь, пока придет мама.
Летом мы переехали в другую украинскую деревню, где был выпас коров. Первого сентября родители вели своих детей в школу, а я стояла на улице и плакала. И вот одна женщина, Матрена Москаленко, спросила у меня: «Чего ты, девочка, плачешь?» А я ей отвечаю: «А как же мне не плакать, если меня мама не пускает в школу, потому что мне не во что обуться?» Она мне сказала: «Пойдем со мной, я тебя запишу в школу, а к холодам мама купит тебе обувь».
Я взяла свой незаконченный табель за второй класс и пошла. Учительница посмотрела на мой табель и сказала: «Мы можем взять тебя только во второй класс». И таком образом, на четвертый год я пошла снова во второй класс.
Я ходила босиком до самого снега. Когда коров перегнали в зимний корпус, колхоз выдал маме пальто, которое отобрали у кого-то за налоги. Для мамы пальто было длинное, и она его подрезала, и из этого подола ватного сшила мне бурки, а галоши каким-то образом купила.
Возвращение домой
Сколько ни живи в чужом краю, а домой все равно тянет. И в 1949 году мы вернулись к себе на Кубань. Когда я дома пошла в третий класс, мои бывшие одноклассники учились уже в пятом. Все это я пережила с большой болью в сердце. В то время в колхозе денег еще не платили, и мы дошли до ручки. Отцова двоюродная сестра и сказала матери: «Стешка, что же ты не подаешь на алименты?»
Алименты мы стали получать, когда мне исполнилось четырнадцать лет, а брату было шестнадцать. Но поскольку много лет жили без денег, то мама не знала, с чего начать. Первым делом она решила купить телочку. Надо было еще покрыть крышу камышом и хоть немного одеться.
В 1952 году в колхозе стали платить за труд деньги. Жизнь было пошла повеселее, но мне страшно не повезло: я заболела брюшным тифом, а после него - легкими. Пенициллин был тогда в большом дефиците, и все деньги уходили на лекарства. Я пропустила почти полугодие в пятом классе. Дедушка по отцу подарил мне новенький портфель и коробку цветных карандашей. Мама хотела опять забрать меня из школы, решив, что я не догоню программу. Я разревелась и сказала, что школу не брошу и зачем тогда дедушка подарил портфель… Во время болезни ко мне приходили сильные ученики – они помогли мне догнать программу. Спасибо ребятам!
Шестой и седьмой классы я окончила успешно и поступила в торговый техникум. В 1956 году маме сделали операцию, и работать она больше не могла. Алименты закончились, брата на четыре года забрали на флот, и я осталась без всякой помощи. Пришлось мне стать донором – благодаря этому я с трудом окончила техникум. В 1958 году нас с подругой направили в Уфу, где зимой морозы трещали за пятьдесят градусов. Вот там и досталось нам, легко одетым южанкам… Так что жизнь моя представляется мне как хождение по мукам».
Читайте также:
Как мы жили. Свадьба во время войны
"Помещиковы они": легенды нашего рода