Наверное, каждый слышал эту легенду про детский дом: стоит взрослому зайти, как к нему сразу бегут дети и кричат: «Мама! Ты моя мама?» Легенда затёртая, почти киношная. Но, как и у любой легенды, у неё есть корень. Есть боль, из которой она выросла.
И однажды в нашем ПНИ случилось то, что одни называли чудом, а другие — блажью. Кто-то крутил пальцем у виска. Кто-то, наоборот, впервые за долгое время увидел, что человечность ещё не совсем вымерла.
Началось всё с пустяка.
От нас уволилась парикмахерша. Полставки, копеечная зарплата, а работы — вагон. Желающих идти в ПНИ не было. Одни боялись. Другие морщили нос: «Да ну, к психам?» В итоге мужики у нас брились сами — одноразовым станком, как получится. А вот со стрижками была беда. Обросли так, что хоть в лес выпускай — лешие и лешие.
И тут нам звонит школа стилистов.
Мол, можно мы к вам приедем на практику? И руку набить, и людей постричь: девчонкам — причёски, мужчинам — нормальные стрижки.
Администрация, конечно, обрадовалась.
— Только без фото и выкладываний в интернет, — сказали им. — А так приходите. Нашим хоть какое-то событие.
Потому что у нас, как обычно: кто под машинку, кто под тройку. Девчонки давно забыли, что такое «подровнять кончики», а у некоторых такие колтуны, что не волосы, а отдельное государство.
Пришли практиканты — и их сразу облепили.
Десятки вопросов, десятки голосов:
— А мне как у Бэкхема сможете?
— А полоски выбреете?
— А надсечку на брови можно?
— А вас как зовут?
— А вы ещё придёте?
— А почему вертолёт летит вбок, если он должен лететь вверх?
Кто работал в таких местах — тот знает: если человек тебя не боится, тебя тут же начинают любить всем отделением.
Среди практикантов была Светлана.
Женщина ближе к сорока. Не девочка. Видно, что в жизни уже наелась всякого. Пришла учиться на парикмахера — видимо, решила с какого-то перепугу поменять судьбу.
Она смотрела на наших ребят не как на «контингент», а как на людей. И это они почувствовали сразу.
Один попросил жвачку. Она дала.
И тут к ней потянулись руки со всех сторон — как голуби на хлеб.
Светлана только рассмеялась, чуть смутилась и своим мягким голосом как-то быстро всех успокоила:
— Так, мои хорошие, по очереди. Всем хватит внимания.
И ведь сработало.
Кто-то из практикантов, кстати, струсил почти сразу. Постояли, посмотрели на атмосферу, на странные вопросы, на слишком близкий контакт — и быстро ретировались. Поняли, что не их.
А Светлане, наоборот, зашло.
Она потом сама попросилась прийти ещё раз. Уже не в составе группы, а отдельно. Говорила, что хочет бабушек подстричь. «Порадовать женщин», как она сказала.
Так и начала к нам ходить.
Сначала раз в неделю. Потом чаще.
И очень быстро к ней приклеилась Юляша.
Юляша решила, что она теперь при Светлане правая рука. То волосы после стрижки подметёт, то расчёску подаст, то провод от машинки придержит. Получился у них свой маленький тандем.
Светлана стрижёт — Юляша суетится рядом, важная, довольная, как будто это её собственный салон красоты.
И если Светлана задерживалась, Юляша уже сидела у окна и высматривала её, как ждут не парикмахера, а кого-то очень своего.
Юляша вообще выделялась.
Укладка, маникюр, крашеные волосы. Любила выглядеть красиво. При всей своей ментальной специфике она очень тонко чувствовала женское — нравиться, сиять, быть замеченной.
И при этом была девочка кроткая, работящая. Читать умела. Писать — тоже. По пальцам считала. Да, истерики случались. Да, могла что-то швырнуть в сердцах. Но, если честно, а у кого не бывает? Просто у нас на такие вещи сразу клеят ярлык.
Однажды они сидели со Светланой вдвоём, и Юляша разговорилась.
Сказала, что мама у неё была. Когда-то приезжала. Ещё когда Юляша была маленькой. А потом — всё. Исчезла из её жизни, как будто стёрли.
— Я никому не нужна, — сказала Юляша. — Меня никто не любит.
При этом она и танцевала в ансамбле, и ездила от интерната на выступления, и вообще не была заброшенной в бытовом смысле.
Но всё это не то.
Потому что выступления — выступлениями. А вечером ты всё равно возвращаешься в казённую комнату. И никто не спросит тебя по-настоящему: «Ты поела?» — так, как спрашивают дома.
Светлана к ней прикипела.
Сначала просто по-женски. Потом — глубже.
И однажды начала ходить по администрации с вопросом:
— А можно ли оформить над Юлей опеку?
Вот тут и началось самое интересное.
Половина, как обычно, покрутила пальцем у виска.
— Ей самой лечиться надо. Нашла кого спасать.
Потому что у нас же как: если человек делает что-то не по привычной схеме, значит, он либо дурак, либо святой. А в обычную, нормальную человеческую доброту почему-то никто не верит.
Но те, кто Светлану знал поближе, понимали: там история глубже.
Светлана не могла иметь детей.
Когда-то она пыталась взять ребёнка из детского дома. Приходила туда, смотрела на детей — и уходила в слезах. Потому что хотела забрать всех. А выбрать одного не могла. Ей казалось это предательством по отношению к остальным.
Так и отказалась от этой идеи.
А потом пришла к нам. Увидела Юляшу — и, видно, внутри у неё что-то щёлкнуло.
Вот она.
Та самая девочка.
Не младенец с картинки. Не «идеальный» ребёнок для счастливой фотосессии.
А взрослая девочка с ментальными особенностями. С характером. С болью. С историей.
Та, которую никто особенно не рвётся «забрать домой».
И Светлана решила: если уж судьба не дала ей родить, то, может, дала шанс спасти хотя бы одну.
Администрация добро дала.
Но ПНИ — не рынок, человека в пакет не завернёшь и не унесёшь. Всё только через опеку, комиссии, проверки, бумажки, согласования.
И для Юляши начались самые тяжёлые годы.
Ожидание.
Самое мерзкое состояние на свете.
Когда тебе уже пообещали жизнь — но она ещё не твоя.
Проверки тянулись месяцами. Потом годами. Светлана собирала бумаги, доказывала, убеждала, обивала пороги. Объясняла, что сможет взять под опеку взрослую девушку с ментальными нарушениями. Что это не каприз. Не приступ жалости. Не блажь.
Юляша то летала от надежды, то рыдала от бессилия.
Бывало, сядет и воет:
— Ты меня бросишь… Ты меня всё равно бросишь…
А Светлана обнимала её и говорила:
— Жди. Только жди. Я тебя не оставлю.
Два года.
Два чёртовых года, за которые у любого нормального человека руки бы опустились.
Но не у Светланы.
И вот однажды она приехала к нам — вся в слезах.
Юляша увидела её издалека, побежала навстречу — и сразу поняла, что что-то произошло. Она очень хорошо считывала чужие эмоции.
Замерла.
Потом сама заплакала.
И вдруг опустилась на колени, как будто у неё ноги отказали.
Светлана кинулась к ней, подняла, прижала к себе и сказала на ухо:
— Собирайся, доченька. Домой.
Вот после таких историй и начинаешь думать: может, не всё ещё сгнило в людях.
Может, не весь мир построен только на выгоде, страхе и фразе «а мне это зачем».
Скажите честно: вы бы смогли взять к себе не «удобного» ребёнка, не младенца, не здоровую картинку для семейного альбома — а взрослую девушку из ПНИ, с диагнозом, с прошлым, с истериками, с болью?
Или такие чудеса хороши только в чужих историях?
Также у меня есть история про практикантов-стоматологов, но эта история из разряда ужасов! Кому будет интересно такое почитать, то дайте знать.
А я по традиции — обнял. Кто лайкнул — того ещё и приподнял. Кто подписался — покружил от души. А кто делится моими историями — тех я, честно, люблю какой-то отдельной, очень тёплой любовью.