Дарья Десса. Авторские рассказы
Розовая пена
Летим с мигалками. Я вжалась в кресло рядом с водителем, одной рукой держусь за ручку справа, другой – за кресло, потому что реально страшно вот так носиться по заполненному транспортом городе. Одно немного радует: Дмитрий, наш водитель с двадцатилетним стажем, виртуозно лавирует между рядами. Впереди пробка, но для нас ее как бы нет. Машины нехотя расступаются, потому что так положено. И как же хорошо, а не то, что творилось раньше!
– Сбавь скорость! – орет из салона Стас, наш фельдшер. – Укладка сейчас в хвост улетит!
Я даже не оборачиваюсь, потому что привычно это всё: Дмитрий и Стас вечно ворчат друг на друга. Смотрю на планшет: экран мигает красным, значит, приоритетный вызов. Читаю сообщение быстро, цепляя глазами главное: «Ребенок, два года. Асфиксия. Инородное тело в дыхательных путях». Адрес – пятиэтажка в спальном районе, улица Крупской, дом 14. Квартира 37.
Повод страшный. Дети – это всегда самый высокий приоритет. Счет в таких случаях идет на минуты. Если действительно батарейка или мелкая деталь, через час может быть поздно. А то и раньше.
– Три минуты осталось, – комментирует Дима, не сбавляя скорости. Стрелка спидометра зашкаливает за сотню, хотя по городу больше шестидесяти нельзя. Но когда в вызове «дети», скоростные ограничения отменяются.
Я мысленно прокручиваю алгоритм. Прием Геймлиха: для детей до года – через живот, для старших – классический. Если не сработает – коникотомия. Рассечь мембрану между щитовидным и перстневидным хрящами, вставить трубку. Набор в чемодане есть. Трубки нужного диаметра – тоже. Главное, чтобы руки не дрожали.
– Что там? – оборачивается Стас. У него лицо человека, который уже двадцать лет видит всякое, но дети его все еще пробивают.
– Девочка, два года, – отвечаю коротко. – Задыхается.
Он кивает и отворачивается к окну. Мы оба молчим. В салоне только вой сирены и гул мотора. В такие минуты лишние разговоры не нужны.
Дима паркуется почти у самого подъезда, бросив машину поперек тротуара. Имеет право. Выскакиваем. Стас хватает большой чемодан, я – кислородный баллон и планшет. Лифт занят, летим пешком, благо лишь второй этаж. Сердце колотится, хотя я бегаю так каждый день.
Дверь квартиры 37 открыта нараспашку – молодцы, соображают. Забегаем внутрь, топот наших ботинок по дешевому ламинату раздаётся на весь подъезд. В прихожей нас встречает растерянный мужчина в спортивных штанах и футболке – видимо, папа. Лицо белое, руки трясутся.
– Где ребенок? – на ходу бросает Стас, даже не останавливаясь.
– В комнате, там... – мужчина машет рукой в сторону зала.
Влетаем. И застываем на пороге. Картина маслом: на чистом, убранном полу сидит девочка в розовом костюмчике с зайчиками и спокойно перекладывает кубики из одной кучки в другую. Увидев нас, поднимает голову и смотрит с искренним любопытством: мол, что за люди в синем приперлись, чемоданами гремят, развлекаться мешают?
Цвет кожи – розовый. Дыхание – ровное, без хрипов и свистов. Губы – розовые, без намека на цианоз. Рядом на диване сидит мама с глазами размером с пятикопеечную монету, в руке зажат телефон, на лице – выражение человека, только что пережившего клиническую смерть.
– Где задыхается? – спрашиваю, еще не веря своим глазам. Может, пока мы бежали, случилось чудо, и батарейка вылетела сама? Такого практически не бывает, но теоретически возможно.
– Ну... – мама замялась, теребя чехол телефона. – Вот сейчас нормально, а пять минут назад она как-то странно кашлянула и покраснела! Я в интернете прочитала, что это может быть батарейка в бронхах! Там же статья была, как девочка умерла, потому что родители не заметили! Я сразу вызвала!
Стас шумно выдыхает. Чувствую, как у меня самой отпускает где-то в районе солнечного сплетения. Сажусь на корточки рядом с девочкой.
– Привет, красавица, – говорю максимально мягко. – Как тебя зовут?
– Аня, – отвечает ребенок и протягивает мне красный кубик. – На.
Я беру кубик, одновременно слушая легкие. Дыхание чистое, везикулярное, проводится во все отделы. Хрипов нет. Сатурацию меряю – датчик надеваю на крошечный пальчик, девочка дергается, но не плачет. Цифры на экране: 99%. Идеально. Зев смотрю – чистый, без покраснений, миндалины обычные. Живот мягкий, безболезненный. Горло не болит, глотание не нарушено.
– Аня, ты что ела? – спрашиваю, уже догадываясь.
– Сушку, – деловито сообщает девочка и показывает на кухню. – Мама дала.
Поднимаю глаза на родительницу. Та краснеет.
– Она поперхнулась, – говорит она тихо. – Сильно закашлялась, покраснела. Я испугалась, полезла в интернет, а там...
– …А там написано, что у всех рак и все умирают, – заканчиваю за нее. Без злости, скорее устало.
Мама всхлипывает. Папа в дверях шумно выдыхает.
– Она просто ела сушку, – объясняю я, убирая фонендоскоп. – Поперхнулась крошкой. Откашлялась и забыла. А вы за это время успели отыскать симптомы, поставить диагноз, вызвать реанимацию и почти поседеть.
– Но я же не знала! – мамин голос дрожит. – А вдруг бы там правда была батарейка?
– Мамочка, – говорю, глядя ей прямо в глаза. – Интернет закройте. Ребенок здоров. Я вам как врач говорю: легкие чистые, дыхание свободное, сатурация отличная. Она ест сушку, играет в кубики и чувствует себя прекрасно.
– А вдруг оно там все-таки есть? Вдруг батарейка где-то застряла, а мы не видим?
Стас закатывает глаза, но молчит. Я понимаю маму. Правда. Страх за ребенка – это самое сильное, что может быть. Он отключает логику напрочь.
– Можем проехать в стационар, – предлагаю я. – Сделать рентген грудной клетки. Просто для вашего спокойствия. Но я на девяносто девять процентов уверена, что он ничего не покажет.
Мама смотрит на дочку. Та уже потеряла к нам интерес и снова перекладывает кубики.
– Нет, – говорит она наконец. – Наверное, не надо. Спасибо вам, что приехали. Извините, что зря дернули.
– Не извиняйтесь, – встаю, разминая спину. – Лучше перебдеть, чем не добдеть. Но правда, мамочка, с интернетом поаккуратнее. Там каждая вторая статья – запугивание.
Пишу отказ от госпитализации. Мама расписывается дрожащей рукой. Папа все еще стоит в дверях и шумно дышит – видимо, отходит от шока.
– Здоровья вам, – говорю на прощание. – А сушки давайте, но пусть водичкой запивает.
Выходим в подъезд. Стас тащит чемодан, я – баллон.
– С ума сойти, – бормочет он. – Из-за сушки «неотложку» вызвать.
– Лучше так, чем наоборот, – пожимаю плечами. – Помнишь позапрошлый год? Мальчик трех лет, настоящая батарейка в пищеводе. Пока «Скорая» ехала, родители в интернете советы искали. Ребенка спасли, но пищевод восстанавливали полгода.
Коллега кивает. Мы оба знаем: бывает по-всякому. Садимся в машину. Дима вопросительно смотрит в зеркало заднего вида.
– Ложный, – говорю я.
Он понимающе кивает и заводит мотор.
– Возвращаемся на подстанцию, – объявляет в рацию.
Но не успеваем мы отъехать и на полкилометра, как планшет снова оживает. Красный экран. Новый вызов.
– Ну что там? – Стас заглядывает мне через плечо.
Читаю вслух:
– Женщина, 72 года. Адрес: проспект Ветеранов, дом 45. Повод: «Задыхается, хрипит, пена изо рта».
Дима, не дожидаясь команды, разворачивается прямо через двойную сплошную и жмет на газ. Сирена взвывает с новой силой.
– Вот теперь, – говорю я, – это похоже на правду.
Дверь в квартиру нараспашку – встречают. В коридоре пахнет лекарствами и еще чем-то тяжелым, болотным. Навстречу выбегает женщина лет сорока пяти, заплаканная, в халате нараспашку.
– Скорее! – кричит она. – Мама! Мама задыхается!
Проходим в комнату. И картина, которую вижу, въедается в память. Такое не забывается. Бабушка сидит на краю кровати. Ноги спущены, упираются в пол – вынужденное положение, ортопноэ. Когда человек не может лежать, потому что задыхается. Дыхание клокочущее, его слышно еще от порога. Страшный, влажный звук, будто воздух проходит через воду. Изо рта розовая пена. Она течет по подбородку, капает на халат. Лицо серое, землистое, покрыто крупными каплями пота. Глаза широко открыты, в них животный ужас. Она хватает ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.
– Не могу... – хрипит она. – Воздуха... не могу...
Стас уже ставит чемодан на пол, включаю монитор. Цифры прыгают перед глазами. Давление: 220 на 110. Сатурация: 70%. Частота дыхания: 38 в минуту. Пульс: 130, нитевидный. Классический отек легких на фоне гипертонического криза. Сердце не справляется с нагрузкой, давление в малом круге кровообращения растет, жидкая часть крови пропотевает через сосуды прямо в альвеолы – легочные пузырьки, где должен быть воздух. Она буквально тонет изнутри. В собственной крови.
– Работаем, – говорю спокойно. Внутри же все сжато в тугую пружину.
Стас уже набирает в шприц препарат. Мочегонное в высоких дозах – надо разгрузить круг кровообращения, заставить почки вытянуть лишнюю жидкость из организма. Вену ищу на ощупь – периферические спавшиеся, но попадаю с первого раза. Катетер. Кровь пошла.
Потом говорю коллеге ввести следующий препарат. Он хранится в сейфе, учитывается по граммам. Но здесь нужен как воздух: снимает одышку, убирает панику, расширяет сосуды. Без него можно не вытащить. Стас ловко вскрывает ампулу, набирает, вводит в катетер.
– Третье лекарство под язык, – командую дальше. – И готовь шприц-дозатор для внутривенного.
Вожусь с кислородным баллоном. Надеваю маску бабушке на лицо. Та дергается, но не сбрасывает – сил нет. Кислород шипит. Монитор пищит. Бабушка хрипит. Дочь стоит в углу, зажав рот рукой, и беззвучно плачет. Я смотрю на сатурацию. 72%. Не растет.
– Еще мочегонное, – решаю.
Стас вводит. Время тянется бесконечно. На самом деле проходит минут пятнадцать, но кажется – вечность. Держу бабушку за руку. Ладонь холодная, сухая, вся в старческих пятнах. Но пальцы слабо сжимаются в ответ – значит, жива, борется. Хрипы постепенно начинают стихать. Не сразу, не резко. Сначала становятся реже, потом тише, почти пропадают. Дыхание выравнивается.
Сатурация ползет вверх. Медленно, как улитка.
– Давай, давай, родная, – шепчу я, сама не замечая.
94%.
Бабушка открывает глаза. Взгляд уже осмысленный, не тот дикий ужас, что был. Она смотрит на меня, на Стаса, на дочь в углу.
– Ох... – выдыхает. Голос слабый, сиплый. – Ох, отпустило... Спасибо вам, сынки... Доченьки...
– Давление? – спрашиваю.
Стас меряет. 140 на 90.
– Снизили, – констатирует он. – Держится.
Я выдыхаю. Теперь можно.
– Бабушка, – говорю, наклоняясь к ней. – Слышите меня? Сейчас мы повезем вас в больницу. В кардиореанимацию. Вам надо полежать там, под наблюдением. Отек может вернуться, если не лечить причину. Поняли?
– Поняла, милая, – шепчет она. – Везите, куда скажете. Жить-то охота.
Аккуратно, вчетвером, перекладываем ее на носилки. Бабушка легкая, как перышко – кости да кожа. Но глаза живые, смотрят с благодарностью.
В машине подключаем к капельнице, ставим монитор. Дима жмет на газ, сирена воет. Я сижу рядом с носилками и смотрю на бабушку. Она задремала – обезбол делает свое дело. Лицо спокойное, розовое, не то что серая маска полчаса назад.
– Вытащили, – тихо говорит Стас.
– Вытащили, – соглашаюсь.
Сдали бабушку в кардиореанимацию, оформили документы, вернулись на подстанцию. Сидим в ординаторской, пьем чай.
– А ничего так смена, – философски замечает Стас, жуя бутерброд. – Детскую сушку сняли, бабку с того света вытащили. Можно и домой.
– Рано, – говорю я, глядя в планшет. – Еще четыре часа.
– Ну, может, повезет и будем спать, – мечтательно тянет он.
Не успевает договорить. Планшет мигает красным. Диспетчер сбрасывает новый вызов. Читаю вслух:
– Мужчина, 28 лет. Повод: «Без сознания у магазина». Адрес: супермаркет на Ленинском.
Стас вздыхает, откладывает недоеденный бутерброд.
– Поехали, – говорю я. – Там видно будет.
Подъезжаем к магазину. У входа уже собралась небольшая толпа. Бабушки с авоськами, молодые мамы с колясками, пара подростков на велосипедах. Все смотрят в одну точку.
– Врача! Врача! – кричат несколько голосов. – Он не дышит! Сердце, наверное!
Расступаются, пропуская нас. И мы видим «тело». На асфальте, прямо у входа в магазин, возле урны, неподвижно, раскинув руки лежит парень. Молодой, в джинсах и куртке нараспашку. Со стороны – классическая картина внезапной смерти. Подхожу ближе, и до меня доходит. От «тела» разит перегаром таким сильным, что можно закусывать. Наклоняюсь. Дышит. Ровно, глубоко, с легким похрапыванием. Просто спит. Крепким алкогольным сном. Беру ватку с нашатырем, подношу к носу.
Эффект взрыва. «Коматозник» подскакивает, как ужаленный, машет руками, пытается вскочить и одновременно отползти. Глаза распахиваются, мутные, красные, с трудом фокусируются на нас.
– Слышь, ты че, зараза, в нос суешь?! – орет он сиплым голосом. – Ты че творишь, а? Я отдыхаю, понял? Я отдыхаю! – выдает трехэтажную тираду, смысл которой сводится к тому, что мы прервали его великолепный сон, он тут вообще-то «просто прилег на минуточку», а мы, медицинские работники, хуже врагов народа.
– Тьфу ты, алкаш проклятый! – возмущенно кричит какая-то бабушка из толпы. – А мы «Скорую» дергаем! Думали, помирает!
– Извините, – разводит руками парень, уже немного приходя в себя. – Ну, перебрал маленько. С друзьями встретились. А че сразу «Скорая»-то? Я ж не буянил, не дрался... Просто прилег...
– Прилег он, – бормочет Стас, закатывая глаза. – В ногах правды нет, отдыхать надо с комфортом, а не у помойки.
Осматриваю парня на всякий случай. Голова целая, травм нет. Зрачки в норме. Сахар – норма. Давление повышенное, но для такого состояния нормально.
– Медицинская помощь нужна? – спрашиваю официально. – Можем в травмпункт отвезти, провериться.
– Какая помощь? – он смотрит на меня удивлённо. – Похмелиться мне нужно, а не ваша помощь. Вон, магазин рядом. Пивка возьму – и порядок.
Гордо поднимается, шатаясь, и, цепляясь за стену, направляется ко входу в супермаркет. На пороге оборачивается, показывает нам средний палец и скрывается за дверями. Толпа бабушек возмущенно гудит, но постепенно расходится. Кто-то крестится, кто-то смеется. Стас достает карту, пишет: «Алкогольное опьянение. От осмотра и госпитализации отказался».
– Вызов выполнен, – констатирует он. – Поехали.
Я смотрю на планшет. Свободны. Пока. Садимся в машину. Дима заводит мотор.
– Куда? – спрашивает.
– На подстанцию, – отвечаю. – Чай пить.
Но в душе уже знаю: не успеем. Красный экран не заставит себя ждать. Едва допили чай, как планшет снова ожил. «Мужчина 39 лет. Повод: Высокая температура, судороги, бред». Стас тяжело вздыхает, но молча идет к машине. Я за ним.
Адрес – новостройка на окраине. Лифт пахнет свежей краской. Дом сдан от силы полгода назад. Поднимаемся на этаж, находим нужную квартиру, звоним в дверь. Открывает женщина лет тридцати пяти, симпатичная, но глаза на мокром месте. На ней халат, волосы растрепаны. Увидев нас, прикладывает палец к губам:
– Тише, пожалуйста, – шепчет она. – Он только задремал. Ему очень плохо. Всю ночь не спал, метался... Вы только тихо, ладно?
Проходим в квартиру. Чисто, уютно, пахнет выпечкой. Идем в спальню. Полумрак, шторы задернуты. На огромной кровати под тремя одеялами лежит мужчина. Глаза закрыты, но дышит неровно, постанывает во сне. Измеряем температуру. Градусник показывает страшные цифры…
37.3.
Я переглядываюсь со Стасом. Он еле сдерживает улыбку. В этот момент пациент открывает один глаз. Увидев нас, приподнимается на локте и трагическим шепотом вопрошает:
– Доктор... скажите честно... сколько мне осталось?
– С чего вы взяли? – осторожно спрашиваю.
– Ломит всего, – он закатывает глаза. – Каждую косточку. Свет режет глаза так, что невозможно смотреть. И судороги были, страшные...
– Расскажите про судороги, – просит Стас, записывая что-то в карту.
– Ну как... меня трясло всего. Так, что зуб на зуб не попадал. Я думал, умру. Жена чуть «Скорую» не вызвала, но я сказал, что потерплю.
– Это озноб, – говорю максимально мягко. – При температуре бывает.
– А бред? – встревает жена из коридора. – Он говорил, что завещает брату коллекцию комиксов! Это же бред, да? Значит, мозги затронуты?
Я смотрю на Стаса. Он на меня. Мы оба думаем об одном и том же.
– Давайте-ка я вас послушаю, – говорю, доставая фонендоскоп.
Легкие чистые. Сердце ритмичное, без шумов. Горло чуть красноватое, но не критично. Лимфоузлы не увеличены.
– У вас ОРВИ, – выношу вердикт. – Обычная вирусная инфекция. Температура 37,3 – это не страшно, это организм борется. Сбивать ее не надо. То, что вы называете судорогами – озноб. Он пройдет, когда температура нормализуется. А насчет бреда...
– Комиксы я и правда брату завещаю, – неожиданно подает голос пациент. – У меня там «Мстители», первый выпуск, раритет. Если помру, пусть ему достанутся.
– Вы не помрете, – уверенно говорю. – Вы будете жить долго и счастливо. Пейте теплый чай с лимоном, проветривайте комнату, отдыхайте. Через три дня будете как огурчик.
– А в больницу? – с надеждой спрашивает жена.
– Смысла нет, – качаю головой. – В больнице с температурой 37,3 и ОРВИ лежат только те, кому дома некому чай подать.
– Я останусь умирать дома, – патетически заявляет пациент, падая на подушку. – В родных стенах.
Стас фыркает, прикрываясь картой. Пишем отказ от госпитализации. Пациент подписывает дрожащей рукой, картинно закатывая глаза. Выходим в подъезд. Коллега наконец позволяет себе расслабиться.
– Боже, – говорит он. – Завещание при 37,3.
– Ипохондрия в чистом виде, – киваю я. – Легкая форма, осложненная интернетом.
– Может, вкатить ему физраствор для плацебо? – предлагает Стас. – Чтоб эффект был.
– Жалко расходники, – отмахиваюсь. – У нас их и так мало.
Садимся в машину. Смотрю на вечереющее небо. Смена подходит к концу. Впереди еще часа три, но самое страшное, кажется, позади. Планшет молчит.
– Ну что, – говорит Дима. – На подстанцию?
– Погнали, – киваю я.
Машина трогается.