— Ой! Ну сколько можно на меня давить? Мне же больно! Пружины царапаются изнутри, а вдавленная огромная дырка посередине выглядит уже совсем неприлично! — подумал диван, понимая, что сейчас большая хозяйская жопа опять плюхнется на него и будет валяться, крутиться вокруг своей оси до самой ночи, мучаясь от безделья, кроша шелуху семечек на него и пялясь в телефон, лениво листая большим пальцем бесконечную скучную ленту.
Он гордо стоял посередине огромной гостиной уже пять лет подряд, упираясь своей спинкой в стену, с которой клочьями свисали старые советские обои в пёстрый и аляпистый цветочек. Ремонта эта квартира не видела, наверное, лет сто — по крайней мере, так казалось дивану.
Каждое утро он смотрел в большое пыльное окно с потрескавшимися деревянными рамами, что выходило на узкую улочку Петроградской стороны. Через разбитую маленькую форточку в комнату залетал юный, свежий и прохладный мартовский ветер.
Пришла долгожданная весна.
А вместе с ней и первое солнце, которого здесь не видели с прошлого года.
Питер.
Город со всеми оттенками серого неба.
Рассветные лучи отчаянно пытались пробиться в комнату сквозь грязь и пыль, что годами оседала на стекле. Здесь очень давно не мыли окна. Одной шторы не было вовсе, а вторая висела на честном слове, безнадёжно пытаясь закрыть хозяйку комнаты от дневного белого света.
Он ещё успел застать прежнего диванного старика, которого выносили двое рослых грузчиков. Тот окончательно развалился под их тяжестью, жалобно дребезжа заржавевшими скобами.
Вонь после него стояла потом ещё недели две.
Из людских разговоров диван понял, что на нём она провалялась лет двадцать подряд, редко стирая то, на чём лежала.
Увы.
Ему досталась неряшливая хозяйка, которой было глубоко наплевать на чистоту и порядок.
Если бы не острые пружины, что начали торчать из старого дивана во все стороны и резать до крови хозяйские бока, стоял бы он и дальше в мебельном магазине, блистая новенькой обивкой.
— Желаю удачи, — прошептал старик на прощание, когда его выносили. — Держись сколько сможешь.
М-да.
Он резко выделялся на фоне всего, что его окружало. Сочная яркая расцветка выглядела почти вызывающе в комнате, где стояла старая советская коричневая стенка. На её полках пылился хрусталь и одиноко стояли рамки с чёрно-белыми фотографиями.
— Интересно, а сколько ей лет? — подумал диван в первый же день своего появления, внимательно рассматривая новую хозяйку.
Вечно всклокоченные волосы.
Штаны с пятнами от масла, протёртые на коленях.
Серая футболка с торчащими нитками, которая когда-то явно была белой.
Очки со сломанной дужкой.
Жёлтые от сигарет пальцы. Она курила прямо в комнате.
Бледное лицо. Осунувшиеся щёки.
Из-под растянутой годами резинки штанов вываливались живот и бока, щедро сдобренные жиром съеденной еды, которую она заказывала отовсюду. Он ни разу не видел, чтобы она готовила сама, хотя точно знал: кухня в квартире есть, он видел её мельком, когда его проносили мимо в новенькой плёнке по широкому заваленному вещами коридору.
Но больше всего его смущало другое.
Прямо над его спинкой висел огромный портрет молодой женщины.
Красивой.
Очень красивой.
Зелёные глаза.
Золотистые локоны.
Летнее платье в горошек.
Красные туфельки.
В руках — книга.
Она смотрела с портрета спокойно и уверенно, будто точно знала, кто она и зачем живёт.
Диван долго смотрел на неё.
Потом переводил взгляд на хозяйку.
Потом снова на портрет.
И каждый раз удивлялся.
Как эти две женщины могут быть одним человеком?
Та, на портрете, казалась лёгкой. Живой. Наполненной светом.
Та, что лежала на нём сейчас, выглядела так, будто этот свет кто-то давно погасил.
Он уже знал, что она пишет.
Пишет хорошо.
Очень хорошо.
Но сомневается в себе.
Он слышал все её разговоры с психологом, которые она вела долгими зимними вечерами.
На полках стояли её неизданные книги.
Нет, она не нуждалась. Она много писала на заказ, поэтому и купила его — самую дорогую модель.
Работала она только по утрам. Строго с пяти до восьми. Пока огромный мегаполис ещё спал. Пока Питер ещё не начинал шуметь своей беспокойной жизнью.
Он уже понял, что её раздражают люди. Их стало слишком много. Но уехать она не могла.
Это был её родной город.
Поэтому каждое утро ровно в восемь она закрывала ноутбук, прикалывала булавками единственную штору к стене, чтобы закрыть окно, и падала на него всем своим весом.
Рядом придвигалась табуретка.
На ней стояли вечно переполненная и грязная пепельница, да жёлтая чашка с давно остывшим чёрным кофе.
Это было единственное, что она умела варить.
— Вставай… — беззвучно кричал он ей каждый день. — Хватит пролёживать жизнь.
Но она не слышала.
За эти пять лет он видел многое.
Слёзы.
Отчаяние.
Иногда по ночам она открывала окно и стояла на подоконнике, долго глядя вниз.
Прыгать или нет?
Он не понимал людей.
Правда не понимал.
Как можно иметь такой талант… и так сильно ненавидеть свою жизнь.
Иногда он мечтал.
Мечтал о том дне, когда она вдруг встанет.
Отряхнётся.
Сдёрнет старую пожухлую штору.
Распахнёт окна навстречу весеннему ветру.
Помоет стёкла.
Сотрёт пыль.
Откроет старый шкаф.
Достанет те самые красные туфельки.
Посмотрит на портрет.
И вдруг вспомнит.
Что женщина на стене — это она.
Тогда она возьмёт под мышку свои книги.
И пойдёт.
Просто пойдёт.
В издательство, которое находится прямо за углом их дома.
Потому что диван знал одну очень странную вещь.
Её книги уже ждали.
Она — нет.
