Чайник на кухне засвистел так пронзительно, что Вера Ивановна вздрогнула. Она машинально выключила газ, но наливать кипяток в заварник не стала. Села на табурет, обхватив плечи руками. В квартире было тихо, только часы отсчитывали секунды. Эта тишина сейчас была ей необходима как глоток воздуха.
Разговор с дочерью, который состоялся час назад, до сих пор отдавался тяжестью в груди.
Лена пришла не с пустыми руками — принесла коробку конфет и букет хризантем. Вера Ивановна сразу насторожилась: дочь не была сентиментальна и подарки просто так не дарила.
— Мам, присядь, поговорить надо, — Лена устроилась на диване, поправив идеальную укладку. — Дело есть.
Вера Ивановна опустилась в кресло напротив, чувствуя себя ученицей перед строгой учительницей.
— Слушаю, доченька.
Лена подалась вперед, глаза ее горели воодушевлением:
— Я все продумала. Твоя квартира — пятьдесят метров, в центре. Если продать, можно выручить восемь миллионов, а то и девять. Это отличный стартовый капитал!
— Для чего стартовый? — тихо спросила Вера Ивановна, хотя сердце уже ухнуло вниз. Она знала этот блеск в глазах дочери.
— Как для чего? Для нашей новой жизни! Ты переезжаешь к нам. У нас двушка, но если мы сделаем перепланировку... Или даже продадим обе и возьмем большую трешку в новом доме, для Степы (внуку было семь лет) своя комната, и нам по комнате. Красота!
Вера Ивановна молчала, теребя край вязаного платка.
— А оставшие деньги? — спросила она, хотя ответ уже знала.
— Мама, ну ты чего, как маленькая? — Лена досадливо поморщилась. — Часть денег мы вложим! В бизнес. Андрей (муж Лены) как раз нашел выгодный вариант — открыть свою автомойку. Это же золотое дно! Через год-два мы не просто квартиру — дом купим!
Вера Ивановна подняла глаза на дочь. "Мы вложим", — повторила она про себя. Не "ты поможешь', не "дашь в долг", а именно "мы вложим".
— Лена, а если... если что-то пойдет не так? Если автомойка прогорит?
— Мам, ну что ты каркаешь! Не прогорит. Андрей мужик башковитый. А если ты боишься, мы оформим тебе долю. Какую-нибудь... Ну, маленькую.
— Маленькую? — голос Веры Ивановны дрогнул. — Лена, это моя квартира. Единственное, что у меня есть. Я здесь полвека прожила, с твоим отцом. Здесь ты выросла.
Лена закатила глаза, всем своим видом показывая, как ее утомляют эти сантименты.
— Мама, мы о тебе заботимся! Неужели ты не хочешь жить с нами, со Степой? Не хочешь помочь нам?
— Жалко, — тихо ответила Вера Ивановна. — Тебя мне очень жалко, дочка. Но квартиру я продавать не буду.
Лена вскочила с дивана, лицо ее пошло красными пятнами — в минуты гнева она становилась похожа на отца, царство ему небесное.
— То есть как не будешь? Ты вообще понимаешь, что мы тебе шанс предлагаем? Будешь тут одна куковать до старости, пока мы пашем? А если ты упадешь, кто тебе стакан воды подаст? Я! А я, между прочим, не железная! Мне легче будет, если ты под боком!
Вот оно. Вера Ивановна вдруг ясно, до рези в глазах, увидела эту картину: она в комнате дочери, на правах бедной родственницы. Сварит им завтрак, встретит Степу из школы, сотрет пыль в той самой большой трешке, купленной на ее деньги. А вечером будет тихо сидеть в углу, боясь лишний раз пройти в ванную или включить телевизор, потому что у Андрея "башка болит", а Степе "уроки учить надо". А если поссорится с Леной? Если та, в сердцах, вспомнит, что квартира-то теперь общая, и нечего тут командовать?
— Нет, Лена, — твердо сказала Вера Ивановна, поднимаясь с кресла. Ростом она была намного ниже дочери, но сейчас распрямилась так, что Лена опешила. — Я не поеду. Спасибо за заботу.
— Да какая забота?! Ты эгоистка, мама! Только о себе думаешь! — голос Лены сорвался на визг. — Мы для тебя стараемся, а ты...
— А я хочу умереть на своей кровати, в своей квартире, — перебила ее Вера Ивановна. — И не бояться, что завтра мне скажут, что я лишняя. Спасибо за конфеты.
Она развернулась и ушла на кухню, оставив дочь в гостиной. Слышала, как Лена еще что-то кричала, хлопнула дверью так, что посыпалась штукатурка с косяка, и ушла. А Вера Ивановна села на табурет и заплакала. От обиды, от страха, от того, что родной человек оказался таким чужим.
Теперь, сидя в тишине и слушая, как остывает чайник, она успокоилась. Да, тяжело. Да, страшно, что Лена теперь не будет звонить неделями. Но еще страшнее — остаться без угла в старости.
Вера Ивановна встала, налила себе свежего чаю, взяла конфету из коробки, что принесла дочь. Горькая. "Ничего, — подумала она. — Крепость моя. И стены мои. И чай мой. И жизнь моя".