В книге «Почти серьёзно» есть фраза, мимо которой легко проскочить:
«Не могу сказать, что я отношусь к храбрым людям. Нет, мне бывало страшно».
Это написал человек, прошедший Финскую и Великую Отечественную, был контужен, не раз оказывался на волосок от гибели. Человек, которого сто пятьдесят миллионов зрителей знали как весёлого клоуна.
Две войны и семь лет в солдатской шинели, да ещё три медали (одна из них, «За отвагу», давалась за личное мужество в бою), и обо всём этом он предпочитал не распространяться. Но читатель, если потерпит, узнает почему, а для начала заглянем в приёмную комиссию ВГИКа, где в 1946 году нескладный двадцатичетырёхлетний фронтовик читал басню.
Режиссёр Сергей Юткевич, председатель комиссии, посмотрел на него без энтузиазма и заявил, что актёрских способностей не обнаружил. В ГИТИСе, на театральном факультете, председатель комиссии Гушанский пришёл к тому же заключению.
Худой, длинный, Никулин не произвел впечатления ни на одну приёмную комиссию. По совету отца он подал документы в школу-студию разговорных жанров при цирке на Цветном бульваре.
Туда его приняли. Вот так перед человеком, повидавшем уже много-чего на своем веку, в мирной жизни отрылась всего лишь одна дверь, которая, правда едва не захлопнулась перед его носом.
Но, читатель, прежде чем попасть в эту дверь, Никулин прошёл путь, которого хватило бы на три биографии.
В ноябре 1939-го (ему не исполнилось ещё и восемнадцати) его призвали в армию и отправили под Сестрорецк, в зенитно-артиллерийский полк.
Не прошло и двух недель, началась Финская война. Одним из первых заданий было протянуть два километра телефонного кабеля по льду Финского залива в мороз за тридцать градусов.
Тяжёлые катушки, военные лыжи, ветер, который пробирал до костей. Никулин писал потом, что присел на минуту отдохнуть и провалился в сон. Его спасли пограничники на аэросанях, они проезжали мимо и разбудили. Обморожение ног оказалось серьёзным. Краснота и опухоль прошли, но с тех пор даже лёгкий мороз заставлял ноги деревенеть, и это не отпускало его до последнего дня.
К водке, которую выдавали по фронтовой норме (сто грамм на человека), восемнадцатилетний Никулин отнёсся скептически. Менял её на сало.
Впервые выпил свою порцию только 18 декабря 1939 года, в день рождения, тогда ему исполнилось восемнадцать, и он решил попробовать.
А ещё он таскал с собой тетрадку, в которую до армии записал полторы тысячи анекдотов. Тетрадка пережила и Финскую, и Отечественную, и пригодилась потом больше, чем любое оружие.
Весной 1941-го его призыв уже готовился к демобилизации. За 15 рублей Никулин купил у местного умельца фанерный чемоданчик, уложил книги, фотографии, записную книжку с анекдотами.
22 июня утром они с ребятами пошли в посёлок за пивом. Кто-то встречный спросил:
«А вы слышали про войну?»
Ребята посмеялись:
«Какая война? Мы за пивом идём!»
Чемоданчик так и остался ненужным, а уже ночью батарея Никулина отбивала налёт немецких «Юнкерсов» над Ленинградом.
Война для рядового, а потом старшего сержанта Никулина оказалась набором эпизодов, где всё решала одна секунда.
Он сам это описывал без всякого пафоса, коротко. Весной сорок третьего заболел воспалением лёгких, попал в госпиталь, по дороге обратно в часть получил контузию.
В январе 1944-го выскочил из блиндажа на минуту, и через мгновение туда влетел немецкий снаряд. Нар и печки больше нет, блиндажа тоже.
В другой раз однополчанин Володя Бороздинов позвал его к себе в окопчик:
— У меня курево есть, иди сюда!
Никулин перебрался, и тут же в его ячейку ударил снаряд.
«Судьба хранила!» (так он объяснял всё происходившее)
На этой войне, между обстрелами и рытьём траншей, и родился будущий клоун. Командование назначило Никулина ответственным за самодеятельность. Партнёром по клоунаде стал Ефим Лейбович (они потом переписывались годами). Никулин сам сочинял репризы, сам делал костюмы, выступал конферансье и певцом в хоре. Одна из реприз имела бешеный успех: Никулин в гриме с серьёзным лицом бил кувалдой по стулу, тот разлетался в щепки.
— Что это ты делаешь?! - кричал Лейбович.
— Сталь испытываю! - невозмутимо отвечал Никулин.
Зал (то есть бойцы на скамейках в бывшем немецком танковом училище) покатывался со смеха. Ему поручили и футбольную команду, но сборная дивизиона проиграла соседней части 11:0, и от тренерства его милосердно освободили (тут, пожалуй, талант и вправду подкачал). А вот с самодеятельностью всё сложилось настолько хорошо, что концерты давали уже не только для своих, но и для местного населения в освобождённой Прибалтике.
Победу Никулин встретил в Курляндии.
«Никто не знал, как и чем выразить счастье. В воздух стреляли из автоматов, пистолетов, винтовок», - вспоминал он.
Но демобилизовали его только через год, 18 мая 1946-го. Домой он вернулся тихо, не предупредив родителей. Вечером отец повёл его на «Динамо», а потом были провалы во ВГИКе и ГИТИСе, и цирк, и Карандаш.
Читатель, наверное, ждёт, что теперь речь пойдёт о Балбесе и «Кавказской пленнице», но нет. Пропустим тридцать лет комедий, Гайдая, тройку «Трус-Балбес-Бывалый», «Бриллиантовую руку» (76,7 миллиона зрителей в первый год проката), потому что самое важное произошло позже и совсем было не до смеха.
В 1975 году Алексей Герман предложил Никулину роль военного журналиста Лопатина в фильме «Двадцать дней без войны» по сценарию Константина Симонова. Никулин отказался, мол, какой из него Лопатин, он и стар, и по темпераменту другой, хочется сняться в комедии, а не в драме.
Его с трудом уговорили приехать на пробы. А когда утвердили, чиновники Госкино пришли в ярость. Герман вспоминал их слова:
«Это не советский писатель, а какой-то алкаш. Это порочит наши устои!»
Потребовали снять Никулина с картины. Симонов, узнав об этом, кричал на цэкистов (по воспоминаниям Германа):
«Это я придумал Лопатина, он из моей головы! Не трогайте Германа, оставьте его в покое!» И его послушались.
Никулину кто-то донёс о происходящем, но он не сказал ни слова и продолжал работать. Герман запомнил это навсегда.
Вот теперь можно сказать, почему Никулин молчал о войне. Он не молчал из скромности и не прятался от воспоминаний, он делал ровно то, что делали многие настоящие фронтовики, и говорил смехом, когда не мог говорить словами. Всю правду его войны зрители увидели в Лопатине и рядовом Некрасове из бондарчуковского фильма «Они сражались за Родину».
Именно в этих ролях проступило то, что не разглядели ни Юткевич во ВГИКе, ни чиновники Госкино. Не актёрское мастерство тут было главным.
Война его не отпустила. Обмороженные под Сестрорецком ноги мёрзли до старости, болезнь лёгких, подхваченная на фронте, тянулась годами. Летом 1997-го он лёг на операцию, но здоровье, подорванное ещё в окопах, не выдержало. 21 августа его не стало.
А фронтовой друг Лейбович, его партнёр по клоунаде, ещё в 1949-м пришёл на цирковое выступление Никулина. Посмотрел половину номера, зашёл за кулисы и честно сказал:
«Не понравилось. В армии было живее и смешнее».
Может, и правда, потому что на войне-то смех был настоящий.
А как думаете вы, Никулин правильно делал, что молчал о войне и прятал её за клоунадой? Или всё-таки зря, и таким людям надо было говорить вслух, пока их ещё слушали?