Маринка Дёгтева считала себя человеком с характером. Не вредным - нет, просто с характером. Есть же разница?
Вредные люди специально гадости делают. А она просто знала, чего хочет, и говорила об этом прямо. Это же хорошее качество, разве нет?
Правда, окружающие почему-то так не считали. Ни одноклассники, ни учителя, ни - особенно - родители.
Родители вообще были отдельной темой.
Отец, Олег Борисович, работал водителем на дальних рейсах. Уезжал на неделю-полторы, возвращался усталый, молчаливый, с руками, пахнущими дорогой. Дома бывал редко - и слава богу, потому что когда бывал, начинались разговоры про учебу, про помощь по дому, про то, что Маринка «совсем от рук отбилась». Уж лучше бы ехал куда-нибудь.
Мать, Вера, работала продавцом в хозяйственном магазине. Маленьком, пропахшем краской и скипидаром. Зарплата - так себе. Но другой работы в их городке особо и не было - небольшой, на три улицы в ширину, с одной школой и двумя магазинами. Маринка этот городок ненавидела всей душой.
Вот честно - что тут делать? Куда идти? С кем говорить? Ни кино нет нормального, ни торгового центра, ни даже кофейни приличной. Только чебуречная на углу, где сидят одни и те же мужики с пивом, да парк с тремя лавочками, которые зимой занесены снегом.
Маринке было пятнадцать лет, и она точно знала: как только закончит школу - уедет. В город. В настоящий город, где есть жизнь.
Подруга Таня Вилкова уже знала, куда поедет, - в Екатеринбург, к тётке, там устроится в колледж. У Тани всё было распланировано, аккуратно, по полочкам. Маринка завидовала этой аккуратности - сама она планировала плохо, зато мечтала хорошо.
Мечты у неё были большие. Стать кем-то значительным. Жить в квартире с высокими потолками. Ходить в кофейни. Одеваться не в том, что мать с отцом наскребут, а в том, что самой нравится.
А пока приходилось жить здесь.
***
Ругались они с матерью часто. По-разному ругались - иногда тихо, сквозь зубы, иногда на весь дом.
Мать не кричала почти никогда. Говорила ровно, только голос делался какой-то деревянный - и это было хуже крика. Маринка на этот деревянный голос реагировала плохо, начинала тоже деревенеть, и разговор шел как два бревна - стукнутся и разъедутся.
«Марина, в комнате не убрано третью неделю.»
«Ну и что. Моя комната.»
«В нашем доме.»
«Ну и что.»
«Марина.»
«Ну что «Марина»? Я что, крепостная? Весь день в школе, потом ещё убирай. Вы с папой что, сами не можете?»
«Мы с папой убираем своё. Ты убираешь своё.»
«Не хочу. Пусть стоит.
Вера смотрела на дочь. Молчала.
«Папа приедет в субботу, - говорила потом. - Чтобы было убрано.»
«Ага,» - говорила Маринка, и уходила к себе, и включала музыку.
Музыку она включала громко - не потому что любила громко, а потому что когда громко, то не слышно ничего снаружи. Ни деревянного голоса, ни скрипа половицы под матерью, которая идет на кухню.
Пусть идет.
В субботу отец приехал, увидел комнату, вздохнул, и ничего не сказал. Только посмотрел - тем своим взглядом, который Маринка терпеть не могла. Не злым взглядом, а каким-то... усталым. Будто она его разочаровала, и он уже устал разочаровываться.
«Пап, ну что ты смотришь.»
«Ничего, - сказал отец. - Убери, пожалуйста.»
«Пожалуйста» - вот что было невыносимо. Не «убери, а не то», не «кому говорю», а «пожалуйста». Как будто он её просит. Как будто он не отец, а гость в собственном доме.
Маринка убрала. С психом, с грохотом - стулья двигала нарочно, дверцы хлопала, - но убрала. И потом сидела злая, и не понимала сама, на кого злится.
***
В октябре в их класс пришла новая учительница по литературе.
Предыдущая, Галина Михайловна, ушла на пенсию. Её не любили - она читала монотонно, задавала много, и обижалась, если кто-то не разделял её восторга от Тургенева.
Новую звали Наталья Сергеевна. Молодая - лет двадцать семь, не больше. Приехала из города, из педагогического, по распределению.
Маринка смотрела на неё в первый день и думала: надолго ли.
Наталья Сергеевна не читала монотонно. Она вообще почти не читала сама - больше спрашивала. Задавала вопросы странные, без правильных ответов. «Как вы думаете, почему Раскольников не ушел?» - и ждала. Не торопила. Смотрела, как класс думает - или делает вид, что думает.
На Маринку посмотрела на второй неделе - внимательно, во время обсуждения.
«Дёгтева, а ты что думаешь?»
Маринка пожала плечом.
«Думаю, что у него была возможность уйти, но он не захотел. Потому что хотел, чтобы его поймали. Чтобы кто-то разобрался с ним, раз сам не мог.»
В классе засмеялись - непонятно чему.
Наталья Сергеевна не засмеялась. Кивнула.
«Интересная мысль. Разверни.»
Маринка разворачивать не стала - испугалась немного собственной смелости. Буркнула «ну, не знаю» и уставилась в стол. Но что-то в этом разговоре осталось.
После урока Наталья Сергеевна задержала её.
«Ты читала что-то ещё, кроме программы?»
«Ну, разное.»
«Что именно?»
Маринка назвала несколько книг - немного стесняясь, потому что привыкла, что её за книги не хвалят, а удивляются. «Ты это читала? Зачем?»
Наталья Сергеевна не удивлялась. Слушала. Потом сказала:
«Приходи на кружок, если хочешь. По четвергам, после уроков. Там немного народу, можно нормально поговорить.»
Маринка пожала плечом.
«Подумаю.»
Пришла через четверг.
***
Дома про кружок не говорила.
Не потому что запрещали - нет, просто незачем было. Мать бы, конечно, спросила: что за кружок, что делаете, зачем. И пришлось бы объяснять, а объяснять Маринка не любила. Особенно то, что важно.
Возвращалась в восемь вечера, мать уже с работы.
«Где была?»
«В школе задержалась.»
Мать смотрела - без подозрений, просто смотрела.
«Ела?»
«Нет.»
«Садись, я разогрею.»
Маринка садилась. Ела. Мать убирала что-то на кухне - негромко, без лишних движений. Иногда спрашивала про школу, Маринка отвечала коротко. Потом уходила к себе.
Вот так и жили.
Маринка иногда думала: ну почему так? Почему разговора нет? Не скандала - разговора. Нормального, живого. Чтобы мать спросила: «Что тебе интересно, Марин?» Или: «Что у тебя в голове?» Не «ела?» и не «убери комнату».
Хотя, если честно, если бы мать и спросила - Маринка бы, наверное, пожала плечом и сказала «ничего». Привычка.
В ноябре Наталья Сергеевна дала ей книгу - из своих, домашних. Сказала: «Прочитай, мне интересно, что ты скажешь».
Маринка читала три дня. Потом пришла на кружок и говорила двадцать минут подряд, перебивая саму себя. Наталья Сергеевна слушала и иногда вставляла слово - точное, как гвоздь.
«Тебе нужно писать,» - сказала она в конце.
«Что писать?»
«Что угодно. Ты думаешь интересно. Надо это куда-то выкладывать.»
Маринка засмеялась.
«Куда выкладывать-то? Здесь некуда.»
«Пиши в тетрадь. Для себя пока. Потом будет видно.»
***
Отец приехал в конце ноября в плохом настроении. Что-то случилось в рейсе - то ли поломка, то ли с грузом проблема, он не рассказывал толком. Сел ужинать, ел молча, потом сидел с телефоном.
Маринка вышла на кухню попить воды. Отец поднял глаза.
«Как школа?»
«Нормально.»
«Оценки как?»
«Нормально.»
Он кивнул. Снова в телефон.
Маринка налила воду, постояла. Что-то хотела сказать - она и сама не знала что. Просто стояла.
«Папа, - сказала она. - Ты устал?»
Отец посмотрел на неё чуть удивленно.
«Есть немного.»
«Там что-то случилось?»
«Да так, рабочее. Не бери в голову.»
«Ну и ладно,» - сказала Маринка, и пошла к себе.
Уже за дверью слышала, как отец говорит матери - тихо, думал, что не слышно:
«Она спросила».
И матерь что-то ответила - совсем тихо.
Маринка легла в кровать и долго смотрела в потолок. Странно было от этих слов - хорошо и неловко одновременно.
***
Декабрь пришел с морозами.
В школе готовились к новогоднему вечеру - кто хотел, мог выступить с чем-нибудь. Песни, стихи, сценки. Маринка обычно в таких вещах не участвовала, ей было неловко выходить на сцену.
Наталья Сергеевна спросила её на кружке:
«Ты ничего не хочешь прочитать?»
«Своё?»
«Своё.»
Маринка написала к тому времени уже несколько страниц - в тетради, для себя, как и было сказано. Но читать вслух - это совсем другое.
«Нет,» - сказала она.
«Подумай. Ещё две недели есть.»
Маринка думала. Думала ночами, когда не спалось, - такое бывало иногда, мысли крутились и не останавливались.
Она думала о том, как устроена жизнь. Что вот есть Таня Вилкова с её планами на Екатеринбург. Есть Пашка Громов, который пойдет к отцу на завод и никуда не уедет, и, кажется, его это устраивает. Есть она, Маринка, - с большими мечтами и пустой тетрадью.
И есть родители. Мать с деревянным голосом и вопросом «ела?». Отец с усталыми руками и телефоном после рейса.
Что она про них знала, если честно?
Почти ничего. То есть - факты знала. Мать родилась в соседнем районе, приехала сюда после техникума. Отец местный. Познакомились, женились, родили её. Но что они за люди - она, Маринка, вообще думала об этом?
***
Как-то в воскресенье мать перебирала на антресолях - что-то искала, гремела коробками. Маринка слонялась по дому, делать было нечего, Таня уехала к родне.
«Помоги,» - позвала мать.
Маринка приставила стул, подала руку - мать слезала с табурета с какой-то коробкой.
«Что там?»
«Да вот, думала выбросить, - сказала Вера. - Старое всё.»
Коробка оказалась полна фотографий. Маринка такие не видела никогда - бумажные, старые, некоторые с загнутыми углами.
«Это кто?»
«Это я, - сказала мать, и в голосе не было деревянности. - Лет тринадцать, наверное.»
На фотографии стояла девчонка в клетчатом пальто. Смотрела в камеру - немного исподлобья, с прищуром. Маринка поняла, что у матери было такое же выражение лица, как иногда у неё самой - в зеркале.
«Ты... похожа на меня,» - сказала она с удивлением.
«Говорят,» - сказала мать спокойно.
Они сели прямо на пол с коробкой. Мать рассказывала - негромко, без особых эмоций, просто называла: это бабушка твоя, это дядя Федя, это мы на море в девяносто третьем.
«Вы на море ездили?»
«Один раз. Отец тогда немного заработал, поехали.»
Маринка смотрела на фотографию - молодые люди на фоне воды, смеются.
«Ты счастливая тут.»
Мать взяла фотографию, посмотрела.
«Я тогда не знала, что счастливая. Думала, что всё плохо.»
«Почему плохо?»
«Ну, разное было. - Вера помолчала. - Мы тогда в маленьком городе жили. Я всё время хотела уехать. Казалось, что там, в большом городе, - настоящая жизнь, а тут так, предисловие.»
Маринка уставилась на мать.
«И? Уехала?»
«Уехала. Отучилась в техникуме. Вернулась.»
«Зачем вернулась?»
Мать чуть пожала плечом.
«Так вышло. Папу твоего встретила, осталась. Потом ты родилась. Потом как-то незаметно - уже и не уехать.»
«И ты не жалеешь?»
Вера посмотрела на дочь. Долго.
«Жалею иногда, - сказала она честно. - Думаю: а что было бы, если бы осталась там. Другая жизнь. Но потом думаю: и тебя бы не было. Другая бы Маринка была, не ты. А ты мне нравишься. Даже когда невыносимая.»
Маринка не нашла, что ответить.
«Мам, - сказала она потом, когда они убирали коробку. - Ты когда-нибудь... ну, писала что-нибудь? Ну, для себя?»
Мать удивилась.
«Дневник, что ли?»
«Ну, или просто. Мысли какие-то.»
«В школе писала стихи, - сказала Вера после паузы. - Плохие. Потом бросила.»
«Почему плохие?»
«Потому что плохие.»
«Ну и что, что плохие.»
Мать смотрела на неё.
«Ты пишешь?»
Маринка занесла коробку обратно на антресоли. Помолчала.
«Немного.»
«Покажешь?»
«Нет.»
Мать кивнула. Не обиделась, просто кивнула.
«Ладно. Когда захочешь.»
***
В школе перед новогодним вечером Маринка всё-таки сказала Наталье Сергеевне, что прочитает.
«Что именно?»
«Вот это, - Маринка протянула листок. Три абзаца - не стихи, просто текст. О городке, о зиме, о том, как фонарь качается над чебуречной и отбрасывает тень в другую сторону от ветра.»
Наталья Сергеевна читала молча. Потом сказала:
«Хорошо.»
«Правда хорошо, или просто так?»
«Правда. Вот это место, - учительница показала строчку, - очень точно. Оставь.»
Маринка оставила.
На вечере читала - стояла и смотрела в листок, не в зал. Голос был ровный, почти без выражения, потому что если с выражением - сорвется. Три абзаца, минуты три.
Хлопали. Не громко и не тихо - просто хлопали.
Наталья Сергеевна потом подошла и сказала одно слово: «Молодец».
А Маринка потом всю дорогу домой шла и улыбалась - сама себе, в шарф, чтобы не было видно.
***
Родителям про вечер не сказала.
Потом пожалела - но в тот момент не сказала, и всё.
Отец уехал в рейс на следующий день. Мать с утра была занята - что-то случилось с трубой в ванной, вызвали мастера, суета. Момент прошел.
Потом Маринка думала: а что, если бы сказала? Мать бы обрадовалась? Или спросила бы: «Что за текст? Про что?» - и пришлось бы объяснять.
Не то что она боялась объяснять. Просто... не знала, что они скажут. Вдруг скажут что-нибудь не то. Вдруг похвалят не так. Или не похвалят. Или похвалят, но будет видно, что не поняли.
Лучше уж пусть Наталья Сергеевна.
Хотя это было нечестно - и Маринка это понимала.
***
В феврале мать попала в больницу.
Ничего страшного - сказали потом. Камни в почках, нужна была операция небольшая. Но «небольшая» не означала «незаметная»: мать увезли на скорой в четверг вечером, когда Маринка была в школе, и отец был в рейсе.
Маринка пришла домой - дома никого. Записка на столе, почерком матери: «Марина, меня увезли в больницу. Не пугайся. Номер палаты узнай у папы, он знает. Еда в холодильнике».
Маринка стояла с запиской, и что-то делалось у неё внутри - как будто пол чуть накренился.
Позвонила отцу. Тот был где-то в дороге - ответил сразу, сказал, что знает, что едет, что к утру будет, что мать в порядке, операция завтра.
«Ты как?» - спросил отец.
«Нормально,» - сказала Маринка.
«Поешь, ложись. Я завтра утром приеду.»
Она поела. Легла. Не спала.
Квартира без матери звучала по-другому. Маринка не могла понять, как именно - просто по-другому. Холодильник гудел. Батарея иногда стучала. За окном проехала машина.
Она думала: мать писала записку - руки, наверное, болели. Камни - это же больно. И всё равно написала «не пугайся».
Маринка перечитала записку ещё раз. Убрала в ящик стола - зачем, сама не знала.
Утром отец приехал, они поехали в больницу. Мать лежала бледная, с капельницей, но в порядке - операция прошла нормально.
«Ну что, напугала я вас?» - сказала Вера. Голос у неё был слабый, но не деревянный. Живой.
«Напугала,» - сказал отец.
Маринка молчала. Потом взяла мать за руку - просто так, не думая. Рука была теплая, немного влажная от капельницы.
«Больно было?»
«Терпимо.»
«Мам, - сказала Маринка. - Я читала на новогоднем вечере. Свой текст. Все хлопали.»
Мать посмотрела на неё.
«Почему не сказала?»
«Не знаю.»
«Хорошо читала?»
«Наталья Сергеевна сказала» - хорошо.
Вера сжала её руку чуть крепче.
«Я бы хотела послушать.»
«Я дома прочитаю, когда выпишут,» - сказала Маринка.
И прочитала. Через неделю, когда мать вернулась домой и сидела в кресле с пледом. Маринка вышла на середину комнаты, взяла листок. Читала - уже не в листок, а вперед, как Наталья Сергеевна учила.
Мать слушала и молчала.
«Ну?» - спросила Маринка, когда закончила.
«Ты про наш городок написала, - сказала Вера. - Я сразу узнала фонарь. Тот, что над чебуречной.»
«Ты не говоришь, хорошо или плохо.»
«Хорошо, - сказала мать. - Просто я думала.»
«О чём?»
Вера помолчала.
«О том, что я в твоем возрасте тоже смотрела на этот фонарь. И думала: скорее бы уехать. Только я никогда не могла написать об этом. А ты можешь.»
Маринка убрала листок.
«Мам, - сказала она. - Ты мне покажешь те стихи? Которые в школе писала.»
«Я же говорила - плохие они.»
«Ну и что.»
Вера посмотрела на дочь. Долго смотрела.
«Может, найду, - сказала она наконец. - Если не выбросила.»
***
Стихи нашлись - в той же коробке, что с фотографиями. Тетрадка в цветочек, выцветшая.
Маринка читала и молчала. Потом сказала:
«Мам. Они нормальные.»
«Не льсти.»
«Я не льщу. Вот это место, - она показала строчку, - оно точное. Вот так бывает - одно слово, и всё понятно.»
Вера взяла тетрадку, посмотрела на строчку. Отложила.
«Давно не перечитывала. Странно видеть себя такой.»
«Какой?»
«Молодой. Глупой немного.»
«Ты была не глупая, - сказала Маринка. - Просто молодая.»
Мать усмехнулась.
«Ты умеешь делать комплименты по-особенному.»
«Ну, я вообще такой человек.»
Они посмеялись - оба тихо, немного удивленно, как будто не совсем привыкли смеяться вместе.
***
Отец вернулся с рейса в марте, когда уже начало таять.
«Пап, - сказала она. – Ты, когда ездишь в рейсы... тебе там как?»
Отец удивился.
«В смысле?»
«Ну вот ты едешь один, ночью. О чём думаешь?»
Олег помолчал. Видно было, что вопрос застал врасплох - не плохо, просто неожиданно.
«Да о разном, - сказал он. - Иногда ни о чём, просто дорога. Иногда о доме думаю. О вас.»
«О нас?»
«Ну да. О том, как вы там. Всё ли нормально.»
Маринка смотрела на отца.
«А звонишь редко.»
«Ну... мешать не хочу. Вы своей жизнью живете.»
«Мы не своей, мы общей, - сказала Маринка, и сама удивилась этим словам. - Ну, я так думаю.»
Отец посмотрел на неё - не усталым взглядом, другим. Как будто увидел что-то, чего раньше не замечал.
«Ты права,» - сказал он просто.
За окном капало с крыши. Март.
Мать принесла чай. Поставила три кружки. Села.
Они сидели втроем, и был чай, и была капель за окном, и была тишина - но живая, не деревянная.
Маринка думала: вот так, наверное, и бывает. Не большой разговор, не объяснение на годы вперед. Просто кружка чаю и капель. И вдруг оказывается, что это и есть что-то важное.
***
В апреле Наталья Сергеевна сказала, что есть конкурс - школьный, потом областной, если пройдет. Сочинение или рассказ, на свободную тему. Срок - три недели.
«Попробуй,» - сказала она.
«Я не знаю, про что писать.»
«Про что угодно. Про то, что важно.»
Маринка думала два дня. Потом написала - про мать с тетрадкой в цветочек. Про фотографию с девочкой в клетчатом пальто. Про городок, из которого хочется уехать и в котором почему-то всё равно что-то держит.
Не сентиментально писала - без слез и восклицаний. Просто как есть.
Наталья Сергеевна прочитала, сказала:
«Отправляй.»
«Вы думаете, пройдет?»
«Не знаю. Но это честно написано. А честное всегда чего-то стоит.»
Маринка отправила.
Матери не сказала - на этот раз специально, чтобы не сглазить.
***
В мае пришел ответ: третье место в области.
Не первое. Третье. Маринка сначала расстроилась немного - потом подумала: третье в области из семидесяти работ. Это же нормально?
Наталья Сергеевна сказала, что очень нормально.
Домой пришла, встала на кухне. Мать чистила картошку.
«Мам.»
«М?»
«Я на конкурсе третье место взяла. Областном.»
Мать опустила картошку. Обернулась.
«По литературе?»
«По литературе. Я рассказ написала. Про тебя там немного есть.»
Вера смотрела на дочь.
«Дай прочитать.»
«Потом. Сначала ты скажи - ты рада?»
Мать подошла, обняла её - неожиданно, крепко. Маринка не отстранилась. Стояла и думала, что давно не обнималась с матерью. Совсем давно.
«Рада, - сказала Вера. - Очень рада, Марин.»
«Ну и ладно, - сказала Маринка в матерно плечо. - Хорошо.»
***
Отцу позвонили вместе - мать набрала, передала телефон. Маринка сама рассказала.
Отец на той стороне провода помолчал.
«Это ты сама? Своё написала?»
«Своё.»
«Молодец, дочь, - сказал он. И ещё раз, как будто сам себе: - Молодец.»
У Маринки почему-то сжало в горле.
«Пап, ты скоро приедешь?»
«В пятницу, как обычно.»
«Ну и хорошо,» - сказала Маринка.
***
В июне Таня Вилкова уехала к тетке в Екатеринбург - смотреть колледж, примеряться. Вернулась довольная, с планами.
«Ну что, едешь со мной?» - спросила она Маринку.
«Не знаю ещё.»
«Как не знаешь? Ты же всегда хотела уехать.»
«Хотела, - согласилась Маринка. - Только я теперь думаю: куда именно, зачем именно. Не просто уехать.»
Таня посмотрела на подругу.
«Ты изменилась что ли.»
«Нет, - сказала Маринка. - Просто думаю.»
Она и правда думала. Не о том, уехать или нет - конечно, уедет, это было ясно. Думала о другом: о том, что вот есть мать с тетрадкой в цветочек и стихами, которые она считала плохими. Есть отец с его дорогами и тихим «о вас думаю». Есть фонарь над чебуречной, про который получилось написать честно.
И всё это никуда не денется, даже когда уедет. Всё это будет с ней - как та фотография в клетчатом пальто.
Просто надо не забыть его взять с собой.
***
Потом, уже взрослой, Марина Дёгтева напишет много всего. Будут публикации, будет небольшая книжка - не громкая, но своя. Будут читатели, которые будут писать ей: «Вот это место - про меня. Откуда вы знаете?»
А она будет знать откуда.
Из тетрадки в цветочек. Из фотографии с загнутым углом. Из кружки чая в марте, когда капало с крыши.
Из деревянного голоса, за которым - она поняла это не сразу - не было равнодушия. Была просто усталость и неумение иначе. Как у всех нас, если честно.
Матери она потом скажет:
«Мам, ты знаешь, что ты умеешь писать?»
Мать скажет:
«Ну что ты придумываешь.»
«Не придумываю. Ты просто думаешь, что плохо. А это не плохо - это честно. А честное всегда чего-то стоит.»
Мать не ответит ничего. Только посмотрит в сторону и чуть кашлянет.
Это будет значить: услышала.