«Века, века вас будет проклинать
больное позднее потомство».
А. Блок, «Скифы»
Бирг
Непримиримость к уродствам принесла ему место во власти и прозвище Глухая заноза.
Он входил в любую ситуацию, как щепка в кожу: незаметно, но намертво. Терпеть не мог возражений. Особенно злился на обвинения в бездействии, когда ему докучали вопросами на сходах.
— Прилюдное потрошение тел! Куда смотрит надзорный комитет? Как вы могли это допустить?
Бирг парировал уверенно, даже самоуверенно:
— Законодательство об органических донорах устарело. Это решето, полное лазеек.
Учёт органов проводился без должного контроля. К сожалению, появляются и мутирующие тела, так называемые инкубаторы. Я намерен изменить, пресечь беззаконие.
Только первозданный человек имеет право на выживание. Мутантов будем исправлять.
Бирг замечал, как родной город превращался в тусклый склеп. Страх собственной слабости распалял в нём дух проповедника. С неожиданным для всех благодушием он всё чаще выступал на городской площади:
— Дорогие сограждане! Мир свихнулся, карающий недуг переиначивает тела. Понимаю, вы ждёте защиты. Вседозволенность пробуждает в человеке зверя. Некоторых это сильно будоражит. Не правда ли? Нечувствительность, как свобода от страданий, тот ещё соблазн. Боль начали осваивать, как краску, ею пишут, ею украшают себя. Человек разучился воспринимать боль как врага. Тело уступило, перестало подавать сигнал тревоги.
Мутанты ликуют.
Бирг уверял себя и других, что никто не штудировал городские архивы дотошнее его. Дни и ночи он дышал пылью из открытых тубусов, набитых бумажными свёртками. Вытряхивал, расправлял затхлые документы, выискивая разумное объяснение отвратительному катаклизму. Бурно негодовал, подмечая засилье великанских цифр в ворохе мятых страниц. Бирг помнил довоенные времена, когда городской энергии хватало на компьютерную обработку данных. Можно подумать, формулы, расчёты, схемы, графики и чертежи могут объяснить что-то бессердечное, а иногда и преступное. И слепому ясно: всему виной имплантаты. Поначалу их вживляли из благих намерений. Чтобы приглушить страдания, забыть боль утрат. Затем внедрённые побрякушки изменили гены, и всё пошло вразнос.
Бирг точно мог утверждать только то, что чувство боли постепенно оставляло человеческие тела. Количество бесчувственных возрастало с каждым днём.
***
Тюни
Её взгляд застрял в вечерней пустоте. Мрачный вид из единственного окна офиса.
В который раз у неё разыгралось воображение. Какое сейчас море? Отсюда виден только маленький кусочек береговой полосы в пылающих красках заката.
Тюни представляла языки волн в кипящей багрянцем пене, что выглядывают из воспаленного морского горла.
Он неслышно подошел к помощнице сзади, спросил:
— Ну, и что видишь сегодня?
— Знаешь, Бирг, иногда я не уверена в реальности нашего города. Кажется, что его никогда не строили, его выкашляло море. Поэтому инфицированные дома покосились, будто им вставили вдоль стен не бетонные балки, а трухлявые суставы. В переулках под ногами не тротуар, а кожа, обугленная солнцем; иногда она хрипло дышит.
Тюни резко повернулась к Биргу. Он заметил, как она нервничала, напряглась, втягивала носом воздух, будто ловила запах опасности. И ещё тревожный знак, она чуть вздрагивала, прикасаясь к собственной шее кончиками пальцев, словно проверяла, бьётся ли там кровь.
— Тюни, нет, не сейчас, не смей, ‒ отшатнулся от нее Бирг.
Тюни не отступала, вжалась в его грудь, её тело дёргалось рывками, как перегруженный провод. Она жадно тянулась лицом к его рту, глаза расширены, губы сухие.
— Покажи, — сипло. — Я должна это видеть.
Бирг замер, но повиновался: разжал губы, приоткрыл рот, медленно, словно сам боялся собственной смелости. Тюни вцепилась в его плечи, привстала на носочки и вползла в его дыхание своим маленьким курносым носом, смыкая и раздувая тонкие ноздри.
Распахнутые глаза Тюни смотрели туда, во влажную гортань Бирга.
И вот они, защёчные наросты, мясистые, огненно-багровые, с прожилками, похожие на миниатюрные петушиные гребешки. Наросты пульсировали, казались излишне живыми для простой анатомии. Тюни застонала, низко, глухо, её ногти до крови задели угол его рта, пальцы застыли на полпути, стремясь глубже. Тюни исходила дрожью, задрав взгляд к вожделенному нутру.
— Нет, — Бирг перехватил ее запястье. — Ты же знаешь, это утомляет. Я не силен в этих ненормальных формах близости без разрядки. Такое извр… э-э... твоя прихоть, блажь… и даже не знаю, что ещё.
Бирг переминался с ноги на ногу, лицо его выглядело озабоченным, почти виноватым.
Он бубнил всё тише, всё более невнятно: о безвкусии уродства, которое пытаются выдать за возвышенность, о новомодных пристрастиях, о размытой границе дозволенного…
Но Тюни уже его не слушала, она выгнулась, втянула носом воздух резко, звериным рывком, угрожающе прохрипела.
— Ты даже не понимаешь, — её голос сорвался. — У нас больше нет другого пути. Никаких опознавательных знаков для утоления телесной жажды. Есть только… эта опасность. Самая непредсказуемая, самая грозная и самая сладкая. Глупый тупик, по-твоему.
Её дыхание стало жарким. Она прижималась к нему всем телом, но толчков и порывистых судорог привычного секса здесь не было, а только слепое трение о запретное, только желание прикоснуться к этим трепещущим бугоркам. Которые стали для Тюни зримой эрогенной зоной, сводили с ума. Она искала оргазм глазами, чувствительностью пальцев. Её рука снова дернулась к его горлу. Бирг отступая упёрся спиной в стену. Его рот остался полуоткрытым, и наросты блестели, дразнили её. Чавкнув языком, он захлопнул рот.
По-детски милое лицо Тюни исказила злобная гримаса. С вызывающе дерзким видом она отвернулась от Бирга, резко шагнула к подоконнику и прижалась горячим лбом к холодному стеклу окна.
Наблюдала за тлеющим закатом. Следила за полосой света желтоватого оттенка, что стекала за горизонт, будто лимфа из раны плоти. Тюни всхлипывала, почти плакала. Город казался продолжением неутолённой жажды, огромным организмом, что никогда не насытится.
— Бирг, — её голос дрогнул, но в нём проскользнула насмешка. — Ты сейчас ведешь себя, как тайный агент отдела нравов. Забавно, что мы с тобой видим тех же самых «моралистов» на закрытых показах потрошения тел.
Она вдруг оживилась, резко повернулась и, будто сменила кожу, пробуя новый путь.
— Кстати, ты помнишь наших новых друзей? — В её голосе появилась теплота, лёгкость, притворное веселье. — Мы познакомились в баре. Они были вежливы, остроумны, с ними легко дышалось. Приятно, когда свежие мысли в красивых головах.
Она подошла ближе к Биргу, движением плавным, почти кошачьим. Села на край стола, как будто это было тронное место, закинув ногу на ногу ‒ не вызывающе, а с тем спокойным чувством власти, которое не нуждается в подтверждении.
— Вспомни приглашение на перформанс. Как представителей городской власти.
Бирг нахмурился, не поднимая взгляда.
— Кто они? Знаю уйму людишек и, поверь, устал от всех до единого.
— Элина Вир и Дариус Каин, — мягко произнесла Тюни.
— Ты не представляешь, Бирг, что они творят. По слухам, это не просто зрелище. Это как если бы тело само писало музыку. И, между прочим, Элина виртуозный хирург.
Она наклонилась ближе, почти шепотом:
— Ты ведь обещал тогда, что поможешь.
Бирг тихо выдохнул, провёл ладонью по лицу.
— Ты опять хочешь, чтобы я влез в сомнительные дела, — буркнул он, но голос прозвучал уже теплее. — Тюни, дорогая. Мне не до эстетствующих художников. У меня город гниет и ржавеет заживо.
Он замолчал, прислушиваясь к ровному гулу за окном.
Тюни заметила, как Бирг отвернулся ‒ значит, вспоминал.
***
Знакомство
Полупустой бар выдыхал пивные пары, смешанные с дымом из кипящего оранжевого вулканчика, установленного на стойке. К этой коптильне, исходящей запахом жжёной резины и газовой трубы, вожделенно тянулись мясистые носы завсегдатаев. Дымовые струи уходили сквозь дыры в крыше.
Приглушённый свет дрожал на обшарпанных стенах, отражаясь от пульсирующего неона подсветки. Тюни и Бирг сидели в углу, молчаливые, настороженные, прислушиваясь к каждому звуку.
В глубине зала, из-за приоткрытой железной двери, ведущей в артистическую каморку, доносились гортанные трели, похожие на жёсткое полоскание горла. Звуки то захлёбывались, то вытягивались, словно голос помогал обволакивать зал прелой гарью.
Скрипка вторила человеческому пению надрывным рыданием. Явно женский голос вибрировал, ломался, уходил в рычание:
—Го-р-р-ри-и-ит закат… и со-о-о-олнце… засы-ы-ы-па-а-ает…
Вд-да-а-али-и-и… зла-а-а-а-ты-ы-ые.. вр-ре-ме-ена-а-а…
А я-а-а… о-о-од-на-а-а… и жи-жи-жизнь моя раста-а-а-а-а-а-ет…
Под зво-о-он… р-ра-а-азби-то-го-о… сте-е-екла-а-а-а-а…
В проеме открытых дверей бара появился молодой человек немощного вида. В тёмном балахоне с откинутым капюшоном. Дариус с трудом передвигался, еле управляя своим неловким туловищем. Увидел властительную пару первым. С тихой смиренностью подошёл к столику.
Взгляд незнакомца показался Биргу застывшим и странным. Глаза Дариуса горели холодным блеском, и если он всё же закрывал веки, то делал это нарочито медленно, как будто совершал нечто священное. Взор скользнул по Биргу и Тюни с особым вниманием, словно оценивая людей. Способны ли они понять важность момента этой встречи.
— Добрый вечер, — сказал Дариус ровно, но с почтительным выражением лица. — Спасибо, что согласились на встречу с нами. Мы всегда ищем место, где тело и гармония могут обитать без лишних глаз. А здесь именно так.
Бирг нахмурился.
— Как витиевато. Гармония, да, но хаос идей… Я вижу, художники затейливо играют с телами, а для меня это слишком близко к безумию. Но, наверное, в этом и суть вашего существования?
— Те, кто управляет своим телом и собственным хаосом, обретают силу, —
с неослабевающим пафосом ответил Биргу Дариус.
Элина Вир появилась следом за Дариусом, она плавно несла себя. Держалась так, что встречные уступали ей дорогу, ‒ свет, нерв, улыбка. Элина казалась слишком яркой для этого задымлённого зала, словно принесла с собой собственное освещение. Томно задержала взгляд на Бирге, и в её глазах промелькнуло то нежное участие, как если бы, этот не учтивый чужак успел стать ей родным.
— В городе редко встретишь тех, кто по-настоящему имеет вес, — сказала она, будто невзначай. — Честь для нас познакомиться ближе с сильными мира сего.
Тюни натянуто улыбнулась. Бирг сдержанно кивнул, приветствуя манерную пару, но упорно молчал.
Элина Вир тихо присела рядом.
— И… мы можем показать, что есть способ взять хаос под контроль, — уверенно продолжала она, слегка наклонив голову. ‒ Хирургический боди-арт, не только эстетика. Это акт понимания, опыт власти над собственным телом. Поэтому мы обратились к вам за помощью. Желательно иметь охраняемое приватное пространство для нашего священнодействия.
Тюни, наблюдая за Элиной, слегка коснулась пальцами шеи. Для Тюни привычный жест с детства, как самозащита от излишней нервозности.
— Что же делать маленькому человеку, если эта напасть настигла врасплох? Никто не понимает, что с нами происходит? — робко начала Тюни. — Может быть, просто выживать? Я бы выбрала такой путь. Но вы… Уместно ли искусственно облагораживать то, что испытывает нас на… так сказать, живучесть? И, возможно, приведет к вымиранию. У меня уже тяга к…
Бирг криво усмехнулся и прервал беседу:
— Моя помощница хотела спросить. Она, видите ли, сомневается. Есть ли смысл сопротивляться эволюции? Очевидно, что человек меняется, а мы можем лишь наблюдать.
Я никогда не соглашусь с такой бесхребетностью. Необходим надежный централизованный контроль. И в меру своей власти, независимо от чьего-либо желания, я намерен менять опасные проявления поведения людей. Карать тех, кто перешел черту, кто охотно превращает себя в синтета, пожирающего пластик. Появились и такие, по слухам, добровольные баловни эволюции.
Пальцы Элины скользнули по краю столика, словно изучая невидимые линии:
— Вы противник эволюции? — Она обворожительно улыбнулась. — А мне бы не помешала еще парочка легких, чтобы вдыхать больше идей.
— Все мы реагируем по-своему на бесчувственность к боли, — вмешался в разговор сгорбленный, но ни разу не присевший Дариус. — Все хотим заглянуть туда, во внутреннюю тайну тел. Но, как оказалось, плоть больше не подчиняется разуму. Для интеллектуальной элиты наши закрытые показы ‒ искусство, сакральный акт. А плебейская масса… она копирует нас. У них свой цирк, грязный балаган, насмешка над тем, что происходит.
— От наказания никто не уйдёт, довольно мы терпели эксперименты, — проворчал Бирг.
— Позвольте не согласиться, уважаемый городской глава, — продолжал Дариус. — Вы предлагаете кару тем, кто не захлебнулся в волнах мутации, не сдался и не сразу утопился? Как же не гуманно осуждение нас, жизнелюбов. Не находите?
Тюни с любопытством посмотрела на Дариуса, затем на Элину:
— Значит, вы хотите показать? — Тюни нервным движением стряхнула невидимые соринки со своих коленей. — Вы смелые, не боитесь никого и ничего: считаете, что можно не только выживать, но и управлять тем, что с нами происходит? Причем, без запретительных мер, а исключительно силой искусства? Правильно я вас поняла?
— Именно, — ответил Дариус. — Не просто выживать. А превращать мутации в форму искусства. Пока мы только на ощупь подбираемся к истокам телесных разрастаний. Не знаем всех рычагов и тайных кнопочек этого явления. Отсутствие боли. Дар или кара? Мы принимаем это как дар.
Бирг задумался, его лицо расслабилось, похорошело, он стал выглядеть привлекательней.
— Мы предоставим пространство, о котором вы просите. Но полиция будет бдительна во все стороны. Чтобы вы могли показать это… самое, пока без лишнего шума, но с полным уважением к дозволенному.
Элина кокетливо склонилась ближе к Биргу.
— Это перформанс. Обещаю, увидите не зрелище, а откровение. Мы хотим, чтобы вы были там. Не просто как зрители. Как свидетели нового отношения к тому, что навряд ли удастся обратить вспять.
Она положила на стол тонкую пластину, которая пульсировала, будто в ней билось сердце.
— Ваше присутствие даст моему голосу право звучать.
Дариус усмехнулся коротко, с противным скрежетом, как нож по стеклу. Учтиво склонил голову и шепнул на ухо Тюни.
— Городу нужны свидетели. Особенно такие, которых можно навсегда впечатлить и кого все боятся тронуть.
— Они ушли, оставив за собой привкус обещания и угрозы, — хохотнул Бирг.
— Ты не хочешь туда идти? — спросила Тюни. — Ее ладонь в неловкости потянулась к его руке и столкнула на пол стакан с напитком.
— Да, не хочу, так же сильно, как ты хочешь, — вскочил Бирг из-за стола и направился к выходу. Резко остановился, оглянулся на понуро семенящую за ним Тюни и произнес:
— Лишь поэтому мы там будем.
***
Город, который выкашляло море.
Горожане привыкли, что их миллионник уже не тот. Мигал короткими вспышками света, судорожно, словно паралитик, потерявший контроль над веками. Жителей перестал раздражать и нервный скрежет мостов, ворочающих металлическими суставами. И воздух, пропитанный перегаром канализаций с жарким паром из чрева теплотрасс. Не мешали трубы, что торчали из стен, словно венозные сосуды, наполненные маслянистой жидкостью.
Не удручали фасады жилых капсул с мозаикой из обломков техники, кусков кожи и зеркал, отражавших искажённые лица прохожих.
Переулки менялись, словно город сам выдумывал новые проходы.
Площади блестели лужами, где мерцали пустые глаза машин. Свет фонарей играл на воде, создавая иллюзию движения, а запах металла, плесени и сладковато-гнилого воздуха делал город почти ощутимым. Каждый звук, скрип, капли, топот шагов, вплетались в симфонию тревожных звуков.
Пешеходы, сгорбленные и с опущенными взглядами, уже не различали, где воображение, а где реальность. Притаившиеся в тёмных переулках парочки с упоением вырезали на лицах друг друга имена. Как клятву в вечной преданности.
По лабиринтам улиц бродили попрошайки, визгливо объявляя о своих божественных отростках, похожих на луну и солнце. Они называли себя «ясновидящими с глазами, которые не смотрят наружу, но освещают изнутри».
Городские безумцы, чуткие к любому шороху перемен, кликушествовали о ночном дребезжании механизмов, утверждая, что железо переговаривается, пьёт электричество, вздыхает искрами и дышит, как скрип старых качелей на заброшенной детской площадке. Кто-то клялся, что видел потрёпанное кресло стоматолога, что выходило из больницы шаткой походкой, словно новорожденный теленок. Кресло тут же возвращали, но погнутое сиденье то и дело выскакивало, выглядывая из окон с видом затравленной жертвы.
Все указывало на то, что живая плоть теряла чувствительность, а неодушевленные вещи начинали что-то ощущать. Слухи плелись, смешиваясь с правдой. Пока еще невозможно было понять, где одно, а где другое. Каждое тело здесь было архивом, каждая рана занесена в каталог. Бюрократы носили папки с чертежами органов для сравнения. А врачи подписывали уже изъятые наросты как произведения искусства:
«Безымянная опухоль, напоминающая моль, объект № 17, левый бок».
«Отросток в форме шляпы, объект № 33 в области грудной клетки».
«Дубликат селезёнки в форме уха, паховая область, объект № 5».
Представители надзорного ведомства фиксировали всё в протоколах, не меняя стеклянного выражения глаз, привычка сильнее удивления. Большинство из обремененных властью не смели задуматься, к чему ведут эти метаморфозы.
Со временем возмущённые голоса граждан стали тише, взрослые и дети уже не боялись вида крови, рубцов и шрамов. Мутанты - самозванцы нагло выпячивали на обозрение свои тела или органы. Народ в выходные дни было не оторвать от самодельных сцен, наспех сооружённых кем попало. Ведь там прилюдно потрошили добровольцев.
Беспокойный город не просто жил, похоже, он прислушивался, реагировал, менялся вместе с телами жителей. Ветер сквозь разрушенные балконы звучал, как клич, а шаткие балки и изношенные трубы образовывали нервную сеть, соединяясь в одно странное целое.
Каждый, кто проходил по улицам, ощущал: привычное пространство здесь исчезало.
Оно становилось живым организмом, а каждый шаг человека, лишь касанием его кожи.
Появились модники-полусинтеты с горделивой осанкой: цилиндры, очки с толстыми линзами, пальто с кожаными вставками. Их тела уже не были полностью человеческими: железные протезы с золотыми шестерёнками, причудливые опухоли напоказ топорщились под полупрозрачной облегающей одеждой. На плечах покачивались в такт шагам пухлые капельницы с детокс - раствором.
Броское убранство тел сливалось с механическим ритмом города. Где естественное, а где искусственное? Для жителей стало неразличимо.
Конец света больше не ждали. Его заменило ожидание нового порядка, ещё без названия.
***
Городская площадь.
Всё началось с бывшего мясника Гракса, переделавшего свой старый фургон под сцену.
Он первый начал вырезать карикатуры на органах животных ради смеха и монет. Бывало, выкрикивал зевакам: «Смотрите, этот выскобленный до блеска полый желудок лучше газетного листа, в него всё влезет!»
В народе его прозвали Гракс Органчик. Его животную страсть поддержала возлюбленная Лирия Шрамка. Её кожа в старых швах и кривых рубцах. Женщина с площадей, добровольно отдающая тело для плотских утех.
А теперь вместе с Граксом они организовали семейное шоу, привлекая местных умельцев тату-мастеров. Люди сами потянулись на кровавое зрелище, приходя на площадь, как на праздник, целыми семьями с детьми.
Сегодня толпа опять гудела. Кто-то махал бутылкой, кто-то тянулся поближе, чтоб разглядеть свежую татуировку на органах. Зрители громко перекликались, кидая словесный пас друг другу.
На сцене сидели рядами на табуретах-вертушках проворные гравировщики, склонённые над пациентами. Лица моделей излучали блаженство.
Мастера переговаривались со своими клиентами под звук лазерных приборов.
— О, смотри, дружище! У тебя лишняя почка чистая, как витрина! Давай сюда эмблему пива влупим!
— Да ну, ты чё, пиво банально! — возразил клиент. — Пусть будет газировка, чтоб всё пузырями шипело!
— Ха-ха! Газировка.
Другой мастер склонился над рыжим живчиком, лежащим на правом боку. Перекрикивая жужжание машинки, обратился к рыжему.
— Глянь, левое лёгкое раздвоилось и трепыхается, как крылья. Радуйся, мы украсим лишний отросток. А доктор освободит твою родовую требуху от расписного сувенира. Заморозишь и будешь показывать детям.
Живчик, довольный, осклабился, обнажая ряд острых рыбьих зубов. Приподняв голову, уткнулся подбородком вдоль линии горлового изгиба. С трудом скосил взгляд на межрёберный разрез и засопел от удовольствия. Уставший от напряжения, он уронил голову на валик топчана. Задыхаясь, прохрипел.
— Мастер, пиши на моих лёгких лозунг «Дыши веселее!». — Мастер заржал.
Пара освободившихся гравёров оглядывали живую очередь людей. У каждого очередника приколота на груди метка, где указано название лишнего отростка и номер очереди на тату.
Мастера переговаривались:
— О-о, давай вон той шлюхе в прыщах разрисуем печень. Видно по роже, что внутри скопился весь яд мира. Захреначим под старинную корону. И будет что надо печёнка!
Деваха продаст. Хоть день не будет ныть, что жизнь никчёмная!
— Ха! Никчёмная? Да как может быть никчёмной жизнь, если у тебя отросла запасная печень.
Толпа услышала, одобрительно загудела, кидая мелочь и пустые стаканы в ржавую сцену.
— Эй, смотри, селезёнка недоразвитая освободилась в форме петуха! То- то народ таращится на поднятую руку доктора. Уже успел выпотрошить нам клиента. Давай логотип дешёвой закусочной отштампуем! ‒ С глумливой ухмылкой тараторил первый мастер.
— Ага, чтоб сразу видно было, чем мужик закидывается! ‒ фыркнул партнёр по сцене.
Один из зрителей захохотал до слёз. А толпа свиноподобно завизжала, когда доктор показал вырезанный нарост, действительно с птичьими очертаниями. Хохот сливался с диким рёвом.
Распластанные живые экспонаты на сцене зияли разрезами: у кого на животе, у кого в паху, у кого на грудной клетке. Татуированные счастливчики ловили капли пота на лбу от радостного напряжения, от восторженных зрительских воплей, от осознания причастности их уродства ко всеобщему одобрительному визгу.
Тут же доктора-шарлатаны выворачивали внутренности как карты в дешёвой колоде. Обслуживающие шоу нанятые медицинские работники только успевали останавливать кровь препаратами-блокаторами и запаивали молнии в разрезы пациентов. В случае заражения замок молнии легко расстёгивался для обработки антисептиком.
Толпа ревела, кидала мелочь, требовала большего. Ни минуты тишины и благоговения, только жадный гул, запах крови, дешёвого алкоголя и пота.
Зрители хохотали беззубыми и зубастыми ртами, слюни блестели в свете прожекторов.
***
Перформанс
Городские власти не подвели. Предоставили художникам целый замок для зрелища, объявленного анатомическим спектаклем.
Ухоженный памятник возвышался готическими шпилями, обозримыми из любой точки города. Старинное сооружение на раздолье парка почтительно охранялась как архитектурный заповедник.
Чаще всего арендовали помпезный зал для ценителей старинной музыки, сочетающей чудесное звучание клавишно-духовых с медными трубами и скрипкой.
В величественной атмосфере замка музыка не была просто фоновым звуком, она прикасалась к телам в зале, словно ласкалась.
Витражи ловили свет прожекторов, отражая его, и каждый отблеск сопровождался мягкими вибрациями низких струн. Звуки скрипки тянулись восхитительно длинно, смешиваясь с тихим, механическим гулом органа.
Элина Вир пожелала, чтобы музыканты стали живым чутким сенсором. Подстраивали темп и громкость под ритм её движений во время операции.
После омовения рук в старинной резной чаше Элина с гордой осанкой, с высоко поднятой головой замерла, прикрыв веки, и что-то беззвучно шептала одними губами.
Потом громко и торжественно, с резонирующим от напольного мрамора и каменных стен эхом, произнесла вступительную речь:
— Мы называем это священнодействие иконописью внутренностей. У моего партнера Дариуса Каина появилось умопомрачительное свойство организма. Каждый год его внутренняя красота прибавляется дубликатами родных органов. Совершенно спонтанный процесс, но если не удалять лишнее, Дариус погибнет. Ежегодно я, как профессиональный хирург, скрытно освобождала его тело от опухолей. Настало время посвятить в таинство избранных нами уважаемых гостей и властителей, управляющих городом. Надеюсь, это станет традицией.
Вдруг бесшумно отварилась старинная дубовая дверь. Бирг вошёл первым: высокий, безупречно собранный. Пальто цвета тёмного графита смотрелось как броня, воротник поднят, на лацкане знак надзорной корпорации.
Рядом, чуть позади, словно скользила Тюни. В облегающем плаще из гибридной ткани, то матовой, то бирюзовой, цвет изменялся под бликами прожекторов. Её приветливый и одновременно цепкий взгляд замечал каждую деталь, каждое лицо гостя, обращенное к ним. Все знали, что Тюни проверяла всё и всех на нарушение регламента.
Шепотки поползли между собравшимися.
— Это они… городской глава и его тень.
— Он не церемонится, закрывает людей сразу, если что не так.
— Глухая заноза, бесчувственная древесина, а не человек.
— Смотри, даже железная Вир замерла.
Элина поприветствовала опоздавших Бирга и Тюни улыбкой. Потом со строгим выражением лица призвала публику к тишине. Зал притих. Зрители наблюдали.
Дариус Каин лежал на спине, глаза его были широко открыты и ясны. Выражая торжество не пациента, а священного алтаря. Человеческая грудная клетка приподнималась с каждым вдохом, и зрители улавливали этот жертвенный ритм. Возвышаясь на интерактивной плите для вскрытия, хорошо видимое тело сочетало органику и металл: прозрачные капельницы с подрагивающей жидкостью, мембраны, словно из живой ткани.
Элина Вир не спешила. Она двигалась медленно и плавно, её жесты были не хирургическими, а почти любовными. Её волей лазерный скальпель обретал чувствительность пальцев с нейронными датчиками. Казалось, не медицинский инструмент скользил по телу Дариуса, а ретушная кисть. Элина направила яркий луч на место разреза, художественно очертив треугольник в рубиновом сиянии.
Когда скальпель вспорол кожу, по телу Дариуса пронеслась дрожь. Не боли, а нового удовольствия, настолько явного, что зрители замерли, увидев, как озарилось благостью лицо человека на алтаре. Рассечённая плоть блестела кровавым свечением, словно след от укуса страсти. Ни крика, ни судороги, только шёпот, больше похожий на молитву. Дариус слегка повернул голову, встретившись со взглядом Элины, и в этом мгновении было больше близости, чем в самых интимных прикосновениях.
Элина уверенно водила резцом по телу партнёра. Музыкальный ритм ускорялся и фракталы звука рассыпались. Затем затихали и успокаивались. Постепенно выступал органный тембр благородной готической сюиты. Словно обледенелый в гармонии мистического отзвука, уходящего в головокружительные своды замка.
Зрители не сдерживали эмоции, напитывая огромный зал вздохами восхищения и вскриками возбуждения.
У каждого гостя создалось своё ощущение тепла и жара, как отголосок затаенного эха.
Звуковые волны нарастали и, к финалу захлестнули сознание слушателей шелестящим звуком.
Кульминацией стал музыкант, который виртуозно потряхивал маракасами одной рукой, а другой шуршал кисточками с грубым ворсом. Звук напоминал ритмичное трение кожи о кожу, возбуждая ассоциативный ряд ощущений, напоминающих телесное откровение перед соитием.
Гости неосознанно теснились друг к другу, исподволь переглядывались. Женщины прикрывали пылающие лица полями шляп. Мужчины моргали, не скрывая блеска в глазах. Юноши подёргивали усиками, как коты при виде птички.
Кто-то из зрителей трагически вздыхал, кто-то сотрясался от нервного хихиканья. Всё это становилось частью живого оркестра, где зал, перформеры и публика сплетались в совместно созданном экстазе новой чувственности.
***
Человеческие органы больше не были простыми деталями тела, они стали священными холстами. Когда Элина Вир поднимала скальпель, публика вздыхала так, будто рассекают не плоть, а завесу между мирами. И из жертвенной крови воссияет Спаситель.
— Вот третье недоразвитое лёгкое Дариуса, — говорила и показывала художница вырезанный орган, блестящий от внутренней влаги, и на нём тонкая гравировка.
— Я создала узор, похожий на слёзы ангела, упавшие на стекло. Вот ложная печень, на чьей поверхности выгравирован садовый лабиринт. Вот крошечное сердце, которое подражало оригиналу, но билось редко и не ровно. На его миниатюрной мышце нанесена спираль из слов, словно молитва плоти на не понятном языке.
И публика стонала. Не от боли. А от новой похоти, от музыкального созвучия, от фантазий зрелища внутреннего, скрытого от глаз. Люди тянулись ближе, вдыхали запах крови, который для них был не отталкивающим, а сладким, как вино на венской мессе.
Когда Элина Вир выводила гравёром, прижигающим края ранки, новый знак на свежем органе, кто-то из зала шепнул, что это шутка Бога.
— Скорее, вызов дьяволу, — парировал мужской голос невидимого из-за колонны оппонента.
Все засмеялись нервно, как дети на похоронах, другие рыдали от восторга, а кто-то, не в силах сдержаться, касался собственного тела, будто и в нём самом может прорезаться узор.
***
Тюни толкалась в тесноте толпы, вблизи наблюдая операцию. Она прижала ладони к груди, её пальцы перебирали шелковый платок. Тюни казалось, весь зал испытывает то же, что и она. Что- то греховно- запретное, богопротивное, что- то отвергнутое, как её желание.
Порицаемое Биргом, но вовсе не бесчувственное проявление её любви к нему.
Тем временем, Элина Вир осторожно обнажила новый орган, пульсирующую железу, чьё свечение напоминало драгоценный камень. Она подняла его выше, под свет ламп, и зал ахнул.
— Это - святыня. Новый язык плоти, — выкрикнула Тюни, с видом страдающей Мадонны.
Элина заговорила громче. Её речь звучала проникновенно и торжественно.
— Господа, пусть этот орган станет символом нового искусства, приглашением к размышлению, ориентиром будущего.
Поздравляем вас с тем, что вы стали свидетелями, как из внутренностей человека может родиться откровение.
Публика, погружённая в лёгкий полумрак, зааплодировала тихо, почти ритуально, затем последовал едва слышимый, но уверенный гул восхищения, как признание силы творческого акта.
Элине требовался отдых, она, ни слова ни говоря, вышла из зала. Дариус прикрыл глаза и казался мертвецом под белым полотном.
***
Танец многоухого
Неожиданно из тени колонн вышел человек в франтоватой шляпе с брошью-стрекозой.
Голос его застрекотал, будто насекомое на шляпе ожило.
— Господа, нам пришлось на время оставить космос в покое и заняться своими мутирующими телами. Мир страдал слишком долго: войны, болезни, катастрофы. Чтобы выжить, мы перестали его ощущать. Так ушла боль, но не слух.
Гости узнали ведущего здешних торжеств. Он театрально выдержал паузу и, вдруг взорвал зал дребезжащим кличем:
— Время слушать! Мы есть слух!
Публика вздрогнула, ошалело оглядывалась по сторонам. Ведущий щелкнул пальцами, кивнул головой, видимо, призывая гостей повторить фразу. Сраженные криком, зрители глухо откликнулись:
— Мы есть слух.
Франт довольно ухмыльнулся:
— А теперь вашему вниманию тот, кто слышит даже молчание. Господа, встречайте нового перформера- танцора !
Из мраморного пола приподнялась деревянная сцена. К ней пружинистым шагом направился оголённый босоногий мутант в коротких шортах. Его кожа казалась живым полотном, усыпанным ушами. Они топорщились рядами: на голове, вдоль шеи, по плечам, груди, спине. Уши колыхались, шевелились, прислушивались. Вздрагивали от вибраций смеха, вздувались от шёпота и трепетали от прямых лучей прожекторов.
Многоухий замер в замысловатой позе. Вскинул подбородок, и вдруг начал двигаться в полной тишине, под шуршание своих ушей. Мягко, поначалу, будто ветер легким дуновением прошелся по телу, касаясь ушных раковин. Постепенно ускоряясь, мелкие ушки льнули друг к другу, извиваясь гребенчатой волной от макушки до лодыжек. Танцор закружился, словно сам стал веером из шелестящих лепестков.
Шаг ‒ и десяток крупных ушей кивнули в унисон. Взмах руки ‒ и дрожь ушей прошла по всему телу мутанта. Прыжок ‒ и чуткие уши на спине захлопотали, будто крылья, отбрасывая тени, похожие на стаю летучих мышей.
Кто-то из публики прыснул:
— Эй, Ушастый! Многоушье ещё не делает тебя тут желанным! Красота внутри! — Пересмешник заржал, давясь синтетическим пирожным, и повторил громче: — Слышишь? Красота внутри.
Другой гость, укутанный шарфом до носа, глухо захлюпал:
— А уши- то бутафорские! Такие, хоть к пяткам пришей.
Внезапно крикун освободил свой трёхгубый рот от шарфа и по-хулигански свистнул.
Все уши на многоухом разом вспыхнули и зарделись бордовым, одновременно затрепетали и ощетинились шершавой поверхностью, что стало заметно под полосками света.
Бледное лицо танцора выражало окаменелое спокойствие, а уши тряслись и пылали, прижимаясь к хозяйской коже.
Вдруг нервный импульс прошил тело танцора; лицо исказила плаксивая гримаса, глаза округлились, туловище напряглось и перекосилось. Плечи выгнулись вперед, ноги сходились и расходились. Очевидно, исполнителю танцев стоило усилий удерживать себя в заданных па.
Уши явно сигналили страхом, мол, зрители вот-вот растерзают тело, на котором они живут жизнью послушных поселенцев.
Напоследок танцору удалось замереть в той же позе, с которой начинал представление.
Ушки подрагивали всё слабее, словно подчиняясь команде организма на замедление темпа.
Однако, крики из зала не прекращались.
— Ты не перформер. Твое место на ржавой плебейской сцене.
Энергия сопротивления висела в воздухе, и ушастый скрылся за колоннами. Шорох его удаляющихся шагов смешался с остаточным гулом публики, которая возвращалась к тихому оживлению после насмешек.
***
Незамедлительно в зале появилась Элина Вир. Шагнула на свет, и публика мгновенно замерла: ни смеха, ни шепота, ни крика. Каждое её движение, взгляд ловили и ждали продолжения волшебства.
Она заговорила надломленным голосом, тревожно вглядываясь в притенённую часть зала.
— Мы присутствуем… нет, не так. Мы причастны к созданию культа, новой религии.
Пусть мало осталось везунчиков, ощущающих боль. Мы упорно ищем пути к другой эстетике и морали. Мы…
‒ Вы праведники. Это хотели сказать? ‒ Бирг с грозным видом, внезапно для всех, вырос в середине зала. Грубо прервав речь Элины, продолжал:
— Красиво, даже слишком, чтобы быть безопасным. Кто знает? Такая форма самовыражения не родит ли новый вирус? Вы называете это откровением. Я называю нарушением протокола.
Мне доложили, что в биолабораториях обследовали сотни мутирущих людей. Они носили в себе чуждые разрастания, удалённые впервые. После медицинского вмешательства опухоли больше не появляются. Но, как выяснилось здесь, Дариус производит уже не первый орган, как наседка яйца. Частое удаление вами лишних отростков не спровоцирует ли... как бы это выразиться?
Элина воспользовалась паузой и дерзко встряла в выступление Бирга.
— Уважаемый глава, извините, но организм Дариуса уникальный. Неужели, вы так боитесь нас?
— Кого это -нас? — вспылил Бирг.
— Нас, не таких как все, — не отвела от него взгляда Элина. — Может быть, обнажённые органы подскажут, дадут надежду, что через нечувствительность к боли, через узор на самой плоти, мы вернёмся на шаг назад. К тому, что когда-то называлось человечностью. К тому, что позволит обрести новый смысл в реалиях бунтующего тела.
— Нет, не могу позволить досужим рассуждениям затмить порядок. Этот город начал болеть вместе с людьми. Пусть искусство снова станет стерильным, и мы очистимся от скверны.
Художников под арест, — резко скомандовал Бирг.
— Все материалы подлежат изъятию. Исполнять.
— Вы противник красоты? — воскликнула Элина.
— Нет. Я противник хаоса, — буркнул Бирг.
***
***
Публика оцепенела. Из-под купола слетались дроны, словно новые херувимы из металла.
Каждый дрон был смесью старинной инженерии и органических вставок. Крылья походили на пластинчатые перепонки, раскрывались с хрустом и шелестом. С них капал конденсат и под светом выглядел капельками ртути. Из центральной части корпуса выходили тонкие проволочки антенн, похожие на сухожилия. Их звук, как ровное гудение рентгеновского облучения, навязчивое, сухое потрескивание. От них пахло калёным стеклом, антисептиком и чем-то смутно телесным, как от кислотного дыхания. В верхней части корпуса встроенный объектив, похожий на выпуклый глаз со старинной линзой.
Дроны не стреляли, они фиксировали: сканировали тела, записывали ритмы дыхания, температуру, частоту микродвижений. Строевые переходы летунов-надзирателей смотрелись расчётливым ритуалом бездушных.
Следом в зал тяжёлой поступью вошли полусинтеты. Их фигуры - в лакированных бушлатах, зеркальные лица, гладкие движения. Не люди. Но и не автоматы, просто оболочки для исполнения приказов без толкования. Бирг вышагивал, возвышаясь между ними. Отражение его высокой тени распласталось по стенам. Он поднял ладонь. Дроны, как единое существо, послушно опустили прожектора. Яркие пучки света сомкнулись на застывшей в гордой позе Элине и лежачем Дариусе, запирая их силуэты – размытые светотенью - в обруч красных лучей.
Бирг приблизился к операционному столу. Брезгливо скривил губы, провёл пальцем по краю интерактивной плиты. На пальце осталась полоска крови, он тут же вытер палец о манжет.
Произнес насмешливо:
— Эти люди зовут себя творцами. Ха, творение на крови превращается в гниение. Пусть мои дроны бездушны. Зато они не знают соблазна. Без страха, без боли, без выбора. Так почему человеку всё неймётся? Хотите сравниться с богами? Что притихли? Эй, городская богема!
Бирг с насмешливым пренебрежением оглядывал публику, где дамы, ещё недавно раскрепощённые от экстаза, теперь скромно молчали. Мужчины, ещё минуту назад уверенные и надменные, теперь смущённо покашливали, некоторые сложили руки за спиной, их сжатые пальцы белели от усилия. Их бледные лица выделялись резче, едва маскируя зарождающийся гнев. Казалось, люди вот- вот сделают шаг вперёд, заслоняя Элину телами, но ноги выдавали, слегка подкашиваясь. Защитных усилий хватало только на то, чтобы скрыть судорожное дыхание и стоять прямо, сдерживая предательскую дрожь накрахмаленных манжет.
***
Дроны-зеркальщики, зависшие под сводами, передавали происходящее в прямом эфире:
в глазах горожан арест в Замке превращался в новый формат спектакля. Как карающее вездесущее око закона.
Дариуса, неподвижного, приподняли с плиты аккуратно, будто музейный экспонат. Тело обвисло в руках полусинтетов. Показалось, что он перестал дышать.
Элина не сопротивлялась. Бирг остановился перед ней, строгий и безжалостно спокойный.
Его голос звучал металлически ровно:
— Госпожа Вир, надеюсь, вы осознали вину. Искусство, вмешавшееся в больную плоть, становится преступлением перед будущими поколениями. К счастью, мы живём не в храме для ритуалов, а в городе закона. И если человек забыл свое земное предназначение, я обязан напомнить ему об этом силой.
Бирг сделал знак рукой. Дроны синхронно мигнули красным.
Элина вдруг улыбнулась устало, горько, почти с жалостью.
— Красный луч один и тот же, Бирг. Он режет плоть и в моих руках, и в ваших.
Только я ищу выход, освещаю путь. А вы сжали свет так крепко, что луч стал кулаком.
Говорите о порядке, о законе. Окружённый теми, в ком от человека остались только кожаные перчатки. Посмотри на них, Бирг. Они ведь тоже органы. Выросшие из страха.
Из той же плоти, что и ты, но в бушлате послушания.
Бирг хотел возразить, но голос Элины стал слабее, тише. На её глазах выступили слёзы.
— Смотри, у тебя шея подрагивает в такт дроновому гулу. А глянцевоё лицо хочется погрызть, проверить, что под кожей. Не ты ли здесь мутируешь?
Бирг не ответил, он искал взглядом Тюни, но её нигде не было.
Автор: Жанна Антонова
Источник: https://litclubbs.ru/writers/12014-rezba-po-pecheni.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: