🪶-Держи крепче, — добавил он, как ни как, — семьдесят пять роз. Хотел тебя порадовать. Так, без повода. Имею право.
Виктория после работы, как всегда, хлопотала на кухне и ждала Сергея к ужину. Нарезала овощи на салат, а в доме было как-то подозрительно тихо: дочь ушла к подруге, сын сидел за компьютером.
Щёлкнул замок, и из прихожей донеслось:
— Викуля, иди сюда.
Она наспех вытерла руки и вышла.
У двери ждал сюрприз: Сергей гордо, как знамя, держал огромный букет. Виктория даже растерялась.
— Это мне?.. — тихо выдохнула.
— Тебе. А кому ещё? — сказал он, разуваясь. — Нравится?
— Серёжа, а что случилось… не пугай… вроде не праздник…
Она взяла цветы — букет оказался тяжёлым.
— Держи крепче, — добавил он, как ни как, — семьдесят пять роз. Хотел тебя порадовать. Так, без повода. Имею право.
Вика чмокнула мужа в щёку:
— Ой, Серёжа… ты меня удивил.
— Ну вот, а ты всё говоришь, что я тебе цветов жалею. Это тебе за все года.
Весь вечер она вилась, как ласточка у гнезда, возле букета: то поправит цветы, то поставит на стол, то на подоконник — там прохладней, то наклонится вдохнуть аромат. Счастью не было предела.
Но радость длилась недолго.
Наутро почему-то всё завяло. Осталась одна стойкая роза — гордо торчала из самой середины, будто держала оборону в одиночку. Вика даже заплакала от досады.
Сергей возмущался: сфотографировал букет и даже собирался ехать в цветочный, где всё это было куплено.
День был выходной. Вика честно пыталась реанимировать цветы: подрезала стебли, клала в ванну с холодной водой. Всё безрезультатно.
К вечеру решила вынести букет в мусорный бак — смотреть на него стало невыносимо больно.
Спустилась на первый этаж.
Консьержка, Виталина Семёновна, бодро, как полагается, несла свой пост.
— Ой, Виктория, здравствуйте! И что это в такой мороз вам дома не сидится?
Вика остановилась:
— Да вон… — отрыв пакет, показала розы. — Муж подарил, а они завяли…
Виталина Семёновна замерла.
— Букет… ммм… а я уже где-то видела такой… у него обёртка, знаете, с золотом…
— Да, — потвердела Виктория.
— Вчера вечером в сто третью квартиру хлопец приходил… ну к этой, как её… к Анжелке. С букетом. Так надушился, что ещё два часа дух по подъезду витал. Анжелка выгнала его с этим букетом… прям выкинула, с визгом, кулёк. Он психанул и швырнул под кусты возле входа, вот прям где сирень растёт, на снег. А я кошек ходила в подвал кормить… возвращаюсь — а букета нет.
Вика остолбенела.
Консьержка поняла, что, видно, ляпнула не к месту, и заторопилась:
— Вика, Вика, постой… твой-то другой… у того ленточка красная была…
Но Виктория уже не слышала. Вся в слезах она выбежала из подъезда.
Остановилась, подняла взгляд вверх: с неба сыпались белые хлопья снега — такие чистые, что и ей вдруг захотелось стать такой же. Не идеальной. Просто — чистой внутри.
Она стояла и думала уже не о розах. И даже не об Анжелке. Она думала о себе — о той женщине, которая весь вечер кружила возле букета, как возле чуда, и радовалась так, будто ей наконец разрешили быть любимой.
А любовь — это не разрешение. И не компенсация “за все года”. И уж точно не букет, который по кругу ходит, как сдача.
Ей стало ясно: дело не только в цветах, которые завяли. Дело в том, что радость в её доме оказалась с чужой историей, и это было обиднее всего.
Снег падал спокойно и упрямо, укрывая всё лишнее. И Виктории тоже захотелось укрыть — не улицу, а свою жизнь. Снять с неё привычку ждать, верить “на авось”, благодарить за крошки, и радоваться тому, что ей не принадлежит.
С чистого листа. Без ожиданий. Без страха. И тем более — без букетов, за которые потом больно.
