Витька Самохин вернулся домой в пятницу вечером, когда мать уже накрывала на стол.
Зашел, бросил рюкзак в коридоре, шнурки не развязал - стянул кеды об угол тумбочки, так что один полетел под вешалку, другой застрял в дверях. На кухне не задержался, только мельком заглянул, сказал «привет» - и сразу в комнату.
«Витя, руки помой!» - крикнула мать вдогонку.
Он не ответил.
Нина Павловна вздохнула, вытерла руки о полотенце и пошла за сыном. Витьке шел шестнадцатый год, и с некоторых пор этот год стал для неё, пожалуй, самым трудным за всё время, что она его растила.
«Витя, я к тебе обращаюсь.»
Сын лежал на кровати с телефоном, наушник в одном ухе, второй болтается на груди. Глянул на мать - и обратно в экран.
«Слышу, слышу.»
«Тогда почему не отвечаешь?»
«Потому что всё равно скажу что-нибудь не то, и начнется.»
Нина Павловна остановилась на пороге. Вот так вот. Ни здрасте, ни до свидания. Ни как дела, ни как сам. Просто лежит, и всё.
«Ужин готов, - сказала она ровно. - Иди мой руки.»
Витька не пошевелился.
«Не хочу ужинать.»
«Ты с утра ничего не ел.»
«Я в школе ел.»
«Что ел? Чипсы?»
Пауза. Потом:
«Ну и что? Мое дело.»
Нина Павловна закрыла дверь. Пошла на кухню, села за стол, подперла щеку рукой, и долго смотрела на остывающий суп.
Откуда это взялось? Когда? Витька в детстве был мягким, ласковым мальчиком. Сам прибегал обниматься. Сам тащил ей в кровать книжки - читай, мам, читай ещё. Сам рассказывал о своем дне в школе в деталях, с подробностями, с голосами, так что она смеялась до слез.
А сейчас - чужой человек в доме.
Муж, Геннадий, вернулся около восьми. Снял куртку, повесил аккуратно, прошел на кухню, поцеловал Нину в висок - привычно, по-домашнему.
«Где сын?»
«У себя.»
Гена сел, налил себе супу, помолчал.
«Опять?»
«Опять.»
Они помолчали вдвоем. За стеной была слышна музыка - тихая, с биением.
«Геня, ну что с ним такое? - сказала Нина, и голос у неё дрогнул чуть заметно. - Я уже не знаю, как с ним разговаривать.»
«Возраст,» - сказал Гена без особого убеждения.
«Да какой возраст, Геня! Вот Сашка Окунев из их класса - и учится, и маме помогает. Я Ирку видела на прошлой неделе, она говорит, что он сам предложил на огороде помочь. Сам! Представляешь? А наш пальцем не пошевелит. Я его прошу - посуду помой, Витя. Так он смотрит на меня, как будто я его в шахту отправляю.»
Гена хлебал суп и молчал. Потом сказал:
«Поговорю с ним.»
«Ты всегда говоришь «поговорю», и всегда ничего не меняется.»
Гена поставил ложку.
«Нин. Ты хочешь, чтобы я его дрессировал?»
«Я хочу, чтобы он был человеком! - сказала Нина - и осеклась, потому что голос все-таки сорвался.»
За стеной музыка стала тише. Может, услышал.
***
Витька лежал и смотрел в потолок. Музыку он убрал совсем. Слышно было, как отец разговаривает на кухне - не слова, просто голос, низкий, ровный. И матери голос - тоньше, и будто с надломом.
Неприятно было слышать этот надлом. Витька перевернулся на бок.
Нет, ну а что он такого сделал? Пришел домой. Устал. Ну не хочется разговаривать, ну и что? Целый день в школе, где надо постоянно что-то говорить, отвечать, улыбаться, держать лицо. А потом ещё и дома держать это самое лицо - сил уже не было никаких.
Хотя, если честно, в школе тоже что-то шло не так.
Витька достал телефон, открыл переписку с Димой Рогозиным - лучшим другом, или тем, кто раньше был лучшим другом. Последнее сообщение от него было пятидневной давности. Просто «ок» в ответ на что-то.
Написал: «Ты в субботу что делаешь?»
Ждал минут десять. Дима не отвечал.
Открыл ленту. Там была фотография - Дима, Пашка Нестеров, Артем из параллельного класса. Сидят в кафе, смеются. Подпись: «Лучшая пятница». Час назад выложено.
Витька закрыл телефон.
Вот так.
Значит, у Димы была занята пятница. Это понятно. Просто занята. Без Витьки.
Он встал, прошелся по комнате, сел на стул. Снова встал. Подошел к окну - там за стеклом горели фонари, и редкие машины проезжали внизу, и всё было как всегда, как всегда, как всегда.
Кто-то постучал в дверь.
«Можно,» - сказал Витька, не оборачиваясь.
Вошел отец. Сел на край кровати - туда, где секунду назад лежал Витька. Молчал. Витька тоже молчал, и смотрел в окно.
«Есть пойдешь?» - спросил отец наконец.
«Потом.»
«Мать старалась.»
«Я знаю.»
Гена потер ладонью колено - привычный жест, когда не знал, что сказать.
«Витя, что случилось?»
«Ничего не случилось.»
«Ты последние недели... - отец помолчал, подбирая слово. - Нерадостный.»
«Нерадостный, - повторил Витька, и это слово показалось ему каким-то чудным, не из их разговорного обихода. - Нормально всё, пап.»
«Ну и хорошо, - сказал отец. И зачем-то добавил: - Мы тебя любим, Вить.»
Витька почему-то не ответил на это. Просто кивнул, не оборачиваясь. И отец вышел, тихо прикрыв дверь.
Витька стоял у окна ещё долго.
***
Нина Павловна работала медрегистратором в поликлинике. Работа была не сахар - очереди, грубость, нервотрепка. Но она справлялась. Она вообще умела справляться - тихо, без лишних слов, просто делала что надо и шла дальше.
Витьку она родила в двадцать три года. Гена тогда только-только устроился на завод, получал немного, жили у его родителей в двушке - впятером. Было тесно, было трудно, была свекровь, которая умела молча взглядом сказать всё, что думает. Но Нина терпела, и Витьку кормила, и ночами не спала - и ничего, выжили, выбрались, вот уже и своя квартира есть, трешка, и Гена получает нормально, и она сама работает.
Казалось бы - живи да радуйся.
А сын - чужой.
Она не понимала этого и мучилась своим непониманием. Перебирала в голове, как четки: что сделала не так? Где? Когда?
Коллега Тамара говорила ей: «Нин, да у всех так. У меня моя в пятнадцать лет такое вытворяла - и не вспоминай. Потом прошло». Нина кивала, но легче не становилось.
В субботу утром она собралась в магазин. Взяла сумку, написала список.
Витька сидел на кухне и ел хлеб с маслом. Без ничего - просто хлеб с маслом. Нина покосилась, хотела сказать, что в холодильнике есть нормальная еда, но промолчала. Взяла список, взяла кошелек.
«Витя, я в магазин. Что принести?»
Витька пожал плечом.
«Не знаю. Что хочешь.»
«Тебе может что-нибудь нужно?»
«Нет.»
Нина помолчала.
«Тогда я пошла, - сказала она. - Часа через полтора вернусь.»
В магазине она долго стояла у полки с йогуртами, выбирала, какой Витька любит. Потом вспомнила, что он когда-то любил «Активиа» с персиком. Или вишней? Взяла оба.
Потом у кассы обнаружила, что набрала продуктов на полторы тысячи, а денег в кошельке - восемьсот рублей. Карту не взяла.
Пришлось выложить бутылку масла и колбасу.
Она возвращалась домой и думала: вот это всё - тяжелая сумка, выложенные продукты, выбранные йогурты, которые сын, может быть, даже не съест, - это всё и есть любовь? Да. Наверное, да. Но когда об этом никто не знает, и никто не замечает - любовь куда-то уходит внутрь, запирается там и болит.
***
Витька в воскресенье решил съездить к бабушке.
Не потому что захотелось вдруг - просто надо было куда-то деться. Дома было душно, с родителями говорить не хотелось, Дима опять не отвечал на сообщения.
Бабушка Зоя жила на другом конце города, в старой пятиэтажке. Открыла дверь, обрадовалась - по-настоящему, без притворства. Схватила за руки, затащила на кухню, загремела кастрюлями.
«Витенька! Что же ты не предупредил, я бы пирогов напекла.»
«Баб, не надо пирогов.»
«Как не надо! Ты смотри, худющий какой. Мать тебя не кормит?»
«Кормит.»
«Значит, ты не ешь. Сейчас хоть супу поешь, у меня суп с утра.»
Он сел, и бабушка поставила перед ним тарелку, и всё это было так по-домашнему, так без требований и ожиданий, что Витька вдруг почувствовал, как отпускает что-то в груди.
«Баб, а ты родителей своих любила?»
Бабушка Зоя обернулась от плиты.
«Что за вопрос?»
«Ну просто. Любила?»
Она помолчала, вытерла руки, села напротив.
«Любила. По-разному любила. Иногда злилась на них - сильно злилась. Отец у меня строгий был, слова лишнего не скажет. Я в твоем возрасте его боялась почти. А потом, когда постарше стала - поняла, что он просто не умел иначе. Такой был человек. Работящий, честный, только вот... негибкий.»
«А мама?»
«Мама мягче была. Но тоже - не до нас особо. Время другое было, понимаешь? Тогда не так растили детей. Вырос, жив, здоров - и хорошо. А про душу - это потом сами разбирайтесь.»
Витька ел суп и молчал.
«А ты что, с родителями поругался?» - спросила бабушка.
«Нет. Просто так.»
««Просто так» приезжают, когда что-то не так, - сказала она просто. - Я уж семьдесят два года живу, знаю.»
***
Всё началось - если говорить честно - ещё в начале осени. Когда Витька вернулся в школу после каникул и обнаружил, что Дима Рогозин за лето как-то незаметно превратился в другого человека.
Не плохого. Просто другого.
Дима теперь водился с Пашкой Нестеровым и его компанией. Пашка был из тех, кого называют «крутым» - с деньгами, с машиной от отца, с курткой за двадцать тысяч. Пашка ходил в дорогой барбершоп, и это было заметно. Пашка говорил с ленцой, вполоборота, будто все вокруг немного недостойны его полного внимания.
Дима рядом с Пашкой стал говорить с той же ленцой. И вполоборота.
Витьке туда дороги не было. Он сам это понял быстро - не потому что кто-то сказал, а просто по взглядам, по паузам в разговоре, по тому, как Дима иногда косился в сторону Пашкиной компании, когда они разговаривали.
Это было обидно. Это было так обидно, что Витька не знал, куда деть эту обиду - и злость, которая за ней шла следом. И злость эта выливалась дома. На мать, которая спрашивала про руки и суп. На отца, который говорил «поговорю».
Он понимал, что это нечестно. Понимал - и всё равно.
***
В понедельник Нина пришла домой раньше обычного - смена закончилась быстро, народу было мало.
Зашла, сняла пальто. На кухне было тихо. Заглянула к Витьке - его не было. Значит, ещё в школе.
Она поставила чайник, и пока закипала вода - разобрала сумку, повесила пальто, поменяла тапки. Всё делала медленно, как будто тянула время.
Чайник щелкнул. Нина налила себе чаю, села у окна.
На столе лежала тетрадь Витьки - он, видно, забыл с вечера. Нина посмотрела на неё. Потом взяла - просто посмотреть, что за предмет.
Это оказался не предмет. Это был дневник.
Не настоящий дневник - просто несколько страниц в обычной тетради в клетку. Почерк торопливый, местами нечитаемый.
Нина остановилась. Надо было положить тетрадь обратно. Она знала, что надо положить обратно.
Она не положила.
Читала быстро, боясь, что Витька войдет. И чем дальше читала, тем тяжелее становилось на душе.
«Дима опять не взял трубку. Третий раз за неделю. Понятно всё.»
«В школе сегодня Пашка спросил, есть ли у меня приставка. Я сказал нет. Он сказал «понятно» - таким голосом, будто всё и так было ясно. Ненавижу этот голос.»
«Хочу уехать отсюда куда-нибудь. Куда угодно. Только не знаю, куда.»
«Мама сегодня опять про руки. Она что, не видит, что мне плохо? Или ей всё равно?»
На этой строчке Нина остановилась.
«Или ей всё равно?»
Она закрыла тетрадь. Положила точно так, как лежала - нашла угол, под которым лежала, поправила. Встала. Подошла к раковине, открыла воду, сполоснула лицо.
Потом пришла к столу и заплакала - тихо, без звука, просто слезы текли и текли.
Её мальчик думал, что ей всё равно.
***
Когда Витька пришел из школы, мать сидела на кухне с книгой. Это было немного странно - обычно в это время она или готовила, или возилась с чем-то по хозяйству.
«Привет,» - сказал Витька.
«Привет,» - сказала мать. И не добавила ничего про руки.
Витька снял куртку. Прошел на кухню, налил себе воды.
«Ты рано сегодня.»
«Да, учитель по физике заболел, урока небыло».
Пауза.
Нина отложила книгу. Посмотрела на сына - внимательно, без привычного «ну как ты там».
«Витя, - сказала она. - Я хочу тебе кое-что сказать.»
Он насторожился.
«Что?»
«Я, наверное, часто говорю не то. Спрашиваю про руки, говорю про суп, говорю про посуду. А не спрашиваю про то, что важно. Я...- она помолчала. - Я не всегда понимаю, что у тебя происходит. Но это не значит, что мне всё равно.»
Витька стоял с кружкой и смотрел на мать.
«Я тебя люблю, Витя. Это, может, звучит как-то... ну, просто так. Но это правда. И если у тебя что-то случилось, или просто плохо - ты можешь сказать. Или не говорить, если не хочешь. Но я рядом.»
Витька молчал.
«Что-то случилось с Димой Рогозиным?» - спросила она осторожно.
Он вздрогнул чуть заметно.
«Ты откуда знаешь?»
«Мать - она много чего знает, - сказала Нина. - Ну?»
Витька сел. Поставил кружку на стол.
«Он просто... его теперь эта компания интересует. Пашка Нестеров, ты не знаешь его. У них деньги, тачки, всё такое. А мне туда как-то... не по пути.»
«Тебя это обижает.»
«Ну, - он пожал плечом. - Не то что обижает. Просто... непонятно. Мы с ним с третьего класса.»
Нина кивнула.
«Это больно, - сказала она просто. - Когда человек, которому доверяешь, начинает уходить куда-то в сторону - это очень больно.»
Витька посмотрел на мать. Как-то иначе посмотрел.
«Ты откуда знаешь?»
«У меня тоже была подруга, - сказала Нина. - В твоем примерно возрасте. Лена Суркова. Мы с ней всё детство. А потом она вышла замуж рано, и муж у неё такой был - ревнивый, всех от неё отгонял. И Лена как-то постепенно пропала. Я поняла только потом, что ждала её всё время - а она уже давно ушла.»
Витька помолчал.
«И что?»
«Ничего. Прошло время. Нашлись другие люди - не хуже. Просто по-другому. А Лена потом развелась, кстати, и мы снова стали немного общаться. Но уже по-другому, по-взрослому.»
Витька взял кружку, отхлебнул.
«Мам, - сказал он. - Я, наверное, ору на вас с отцом зря.»
«Ну, бывает,» - сказала Нина.
«Нет, я серьезно. Вы ни при чём. Это я просто... не знаю. Злюсь, и вы под руку попадаете.»
Нина встала, подошла к сыну. Потрепала по голове - он немного поморщился, но не отстранился.
«Витя, вы с отцом два сапога пара, - сказала она. - Он тоже, когда что-то не так, закрывается как консервная банка, и молчит. Я уже привыкла угадывать.»
«Это плохо, наверное.»
«Это просто так устроено,» - сказала мать.
***
Гена пришел поздно. Нина уже убирала со стола - ужинали с Витькой вдвоем, и почти нормально ужинали, как давно уже не было.
«Как вы тут?» - спросил Гена, снимая куртку.
«Нормально, - сказала Нина. - Витька пошел спать. Суп на плите.»
Гена сел, налил себе.
«Поговорила с ним?»
«Поговорила.»
«И?»
«И - ничего страшного нет. Просто у него с другом разлад, с Рогозиным. Переживает.»
Гена помолчал.
«Мог бы и сказать.»
«Мог бы, - согласилась Нина. - Только ты у него спрашивал?»
Гена посмотрел на жену.
«Ну... я заходил.»
«Ты заходил и спрашивал «что случилось». Он говорил «ничего». Ты говорил «ну и хорошо» и уходил. Так?»
Гена поскреб затылок.
«Примерно так.»
«Вот то-то, - сказала Нина. Не со злостью - просто констатация.»
***
Прошло несколько недель.
Витька не перестал закрываться в комнате. Не перестал молчать. Но что-то поменялось - трудно было сказать, что именно, просто что-то.
Стал иногда выходить на кухню сам, без зова. Садился, наливал чай. Нина не налетала с расспросами, просто сидела рядом, если была. Иногда говорили о чем-то незначительном - о сериале, который оба случайно смотрели, о соседе, который завел собаку. Иногда молчали - но уже по-другому, без той твердой стены.
С Димой у него так и не наладилось. Витька принял это - не сразу, не легко, но принял.
В ноябре в классе появился новый ученик - Костя, переехавший из другого города. Тихий, немного потерянный, всё время смотрел куда-то мимо. Витька его заметил - может, потому что и сам так смотрел в последнее время. Разговорились случайно, на перемене. Оказалось, Костя тоже любил одну и ту же группу - редкую, малоизвестную, которую Витька слушал в наушниках вечерами.
Это было неожиданно - как открытое окно в душной комнате.
Нина, когда первый раз увидела Костю у них дома, ничего не сказала лишнего. Поставила перед ними чай и бутерброды, и ушла. Уже потом, вечером, сказала Гене: «Хороший мальчик, Костя. Воспитанный».
Гена кивнул.
***
Гена в ту зиму задерживался допоздна на работе - авральный период, конец квартала. Приходил усталый, молчал, ел, и засыпал быстро.
Однажды в субботу Витька застал отца в гараже. Гена возился с машиной - менял что-то под капотом, ругался тихо себе под нос. Витька остановился на пороге.
«Зайдешь?» - спросил отец, не оборачиваясь.
Витька зашел. Сел на ящик из-под запчастей. Смотрел, как отец работает.
«Что сломалось?»
«Да расходник один, - сказал Гена. - Ерунда, только руки пачкает.»
Помолчали.
«Пап, - сказал Витька. - Ты в моем возрасте - тебе нравилось дома быть?»
Гена опустил руки, обернулся. Посмотрел на сына.
«Нет, - сказал он честно. - Хотел всё время куда-то убежать. Вечно казалось, что там, где меня нет - интереснее. Что я что-то упускаю.»
«И что?»
«И ничего, - сказал Гена. - Потом выяснилось, что и там не особо интересно. - Он усмехнулся. - Это вообще такое открытие - что хорошо там, где ты сам умеешь делать хорошо. Не место, а ты сам.»
Витька помолчал, переваривая.
«Это ты мне сейчас нотацию читаешь?
«Нет, - сказал Гена. - Просто отвечаю на вопрос. Ты же спросил.»
Витька кивнул.
«Хочешь, подержи здесь, - сказал отец. - Руку засунуть не могу, не пролезает.»
Витька встал, подошел, взялся куда показали - холодный металл, пахнет маслом и гаражом.
«Вот так. Держи.»
Они провозились минут сорок. Витька замерз, испачкал куртку, и это почему-то было совсем не обидно.
***
В январе Нина заболела.
Грипп, настоящий, с температурой под сорок, с ломотой, с тем мутным состоянием, когда не можешь понять, то ли спишь, то ли нет. Гена был в командировке - короткой, на три дня, уехал в самый неудачный момент.
Витька это утро запомнил.
Проснулся, вышел на кухню - мать не встала, завтрак не готов. Заглянул к ней в комнату: лежит, лицо красное, дышит тяжело.
«Мам.»
Она открыла глаза.
«Ничего, Вить. Иди, я просто полежу.»
Он потрогал ей лоб - горячий, как батарея.
«Ты температуру мерила?»
«Не надо, всё нормально.»
«Мам.»
Он нашел в аптечке градусник. Нина не спорила - видно, совсем не было сил спорить. Тридцать девять и восемь.
Витька стоял в коридоре с градусником и думал. Потом пошел на кухню, поставил чайник. Открыл холодильник - достал все, что нашел, долго смотрел, потом поставил вариться картошку. Позвонил отцу - тот был уже на совещании, ответил шепотом: «Витя, я перезвоню через час». Перезвонил через двадцать минут, когда услышал голос сына.
«Ничего страшного, - сказал Гена. - Таблетки от температуры в аптечке, верхняя полка. Чай с лимоном, поить её. Я постараюсь выехать сегодня.»
Витька поил мать чаем. Мать пила маленькими глотками и говорила, что не надо, справится сама. Витька не уходил.
В три часа дня она заснула - нормально, глубоко, температура немного спала. Витька сидел в кресле рядом и читал что-то с телефона. Просто на случай если проснется.
Гена приехал в семь вечера. Зашел, посмотрел - жена спит, Витька на кухне греет суп.
«Молодец,» - сказал он сыну.
«Ничего особенного,» - сказал Витька.
Но что-то в нем поменялось в тот день. Что-то встало на место - негромко, без лишних слов, просто встало и закрепилось.
***
Мать выздоровела через неделю. В первый день как вышла на кухню сама - поставила вариться борщ, и Витька зашел, встал рядом.
«Показать?» - спросила Нина.
«Ну давай.»
Они простояли рядом минут двадцать. Нина объясняла про зажарку, про порядок, в котором кладут овощи. Витька слушал - серьезно, без ухмылки.
«Зачем тебе?» - спросила она.
«Ну мало ли, - сказал он. - Пригодится.»
Нина улыбнулась. Не широко - просто уголки губ дрогнули.
«Ты похож на отца, - сказала она. - Он тоже никогда не скажет «спасибо» или «я рад». Просто сделает что-то - и всё.»
Витька помолчал.
«Мам. Ну ты же понимаешь.»
«Понимаю, - сказала она. - Просто иногда говори вслух. Хоть иногда. Нам, мамам, это нужно.»
Витька посмотрел на неё - немного исподлобья, как смотрел в детстве.
«Я рад, что ты поправилась, - сказал он. - Вслух.»
Нина засмеялась - по-настоящему, легко.
***
Весной Гена привез материалы для дачи. Давно собирались поставить нормальную веранду - каждый год откладывали, наконец решились.
В первые выходные ехали втроем. Витька скептически смотрел на доски, на инструменты.
«Мы это вдвоем будем делать?»
«Нас трое,» - сказал Гена.
«Я не умею.»
«Научишься.»
Учился. Косо забитые гвозди, неровный угол, рука сорвалась, и молоток прилетел по пальцу - больно, аж слезы. Гена только глянул:
«Бывает. Дальше.»
К вечеру сделали треть. Нина принесла чай в термосе, они сидели на досках, и смотрели, как садится солнце за поле.
«Нормально получается,» - сказал Витька.
«Руками сделанное всегда нормально получается, - сказал Гена. - Потому что своё.»
Витька допил чай. Подумал немного.
«Пап, - сказал он. - Ты раньше говорил: «Ну и хорошо» - и уходил. Помнишь?»
«Когда это?» - удивился Гена.
«Когда заходил ко мне, и я говорил, что всё нормально. Ты говорил «ну и хорошо» и уходил.»
Гена молчал.
«Мне тогда не было хорошо, - сказал Витька. - Просто к слову.»
Гена поставил кружку. Долго смотрел на поле.
«Я знаю, - сказал он. - Я просто не знал, как спросить иначе.»
«Ну вот так - иначе.»
«Угу,» - сказал Гена.
Помолчали. Нина незаметно вытерла глаз - соринка, наверное.
«Иди сюда, - сказал Гена, и обнял сына одной рукой - крепко, по-мужски, на секунду. - Балда ты.»
«Сам балда, - сказал Витька, но не отстранился.»
***
Когда потом, уже взрослым, Витька Самохин вспоминал тот год - шестнадцатый год, темный и душный, с Димой Рогозиным и его новой компанией, с закрытой дверью и наушниками, с матерью на кухне, которая ждала - он не мог точно назвать момент, когда всё переменилось.
Не было такого момента. Просто постепенно, понемногу, почти незаметно - открылась дверь. Не чужая - своя собственная, изнутри.
Он потом скажет матери однажды - случайно, в разговоре о чем-то другом:
«Ты знаешь, мам, я тогда думал, что вам всё равно.»
Нина остановится и посмотрит на него.
«Я знаю,» - скажет она.
«Откуда?» - удивится он.
«Оттуда, - скажет она. И больше не объяснит.»
Он не сразу поймет. А потом поймет - и вспомнит тетрадку в клетку, которую однажды оставил на кухонном столе. И то, как мать в тот день пришла домой раньше обычного, а на кухне пахло чаем.
И устыдится - немного. Совсем немного.
Потому что строчка та была несправедливой.
Ей было не всё равно. Ей было очень не всё равно.
Просто иногда любовь выглядит не так, как ожидаешь. Не как праздник. Не как слова в нужный момент.
Иногда любовь - это йогурт с персиком, выбранный у полки в магазине. И тяжелая сумка. И выложенная колбаса.
И теплая рука на лбу в январе.
И «ну и хорошо» - неловкое, неумелое, но всё же сказанное.