Говорят, муж и жена — одна сатана, а родственники мужа — это бесплатное приложение, которое идет в комплекте с обручальным кольцом. Я верила в сказки о «большой армянской семье» в русском исполнении, пока в наш дом не постучалась беда, а за ней — горькое прозрение.
***
— Кристин, ну ты чего киснешь? Это же Васька, мой троюродный! Он с женой и тремя сорванцами всего на недельку, проездом из Самары, — Стас приобнял меня за плечи, стараясь не смотреть в глаза.
Я стояла посреди кухни, заваленной грязными тарелками. На плите выкипал борщ, а в гостиной уже вовсю гремел телевизор и визжали дети, которых я видела первый раз в жизни.
— Стас, это пятая «неделька» за этот месяц. У нас однушка! Где они спать будут? На потолке? — я сорвалась на шепот, чтобы гости не услышали.
— Ой, не начинай! Мы, Ивановы, своих не бросаем. Потеснимся на кухне, делов-то. Зато весело! Родня — это же святое, — он чмокнул меня в щеку и убежал «принимать делегацию».
Весело было всем, кроме меня. Я работала бухгалтером, вставала в шесть утра, а засыпала под храп Васьки и крики «Налей еще по одной!». Свекровь, Анна Павловна, только подливала масла в огонь.
— Кристиночка, деточка, — пела она по телефону, — ты уж уважь племянников. Мы же одна семья. Помнишь, как мы у меня на даче в прошлом году гуляли? Пятьдесят человек! Вот это мощь!
Я помнила. Помнила, как после этой «мощи» я три дня отмывала туалет и выгребала горы мусора, пока «могучая семья» отсыпалась в тени яблонь.
***
Все закончилось в один дождливый вторник. Анна Павловна, которая всегда была «двигателем» этого семейного колхоза, упала на своей хваленой даче. Инсульт.
— Кристина, срочно! Маму везут в Первую городскую! — голос Стаса в трубке дрожал. — Я на совещании, не могу уехать, там тендер! Поезжай ты, молю!
Я бросила отчеты и помчалась. В больничном коридоре пахло хлоркой и безнадегой. Врач вышел хмурый, вытирая руки полотенцем.
— Состояние тяжелое. Паралич правой стороны. Речь нарушена. Готовьтесь, уход будет долгим и дорогим. Сами понимаете, в таком возрасте...
Я начала судорожно соображать. Полезла в телефон, в тот самый «Семейный чат», где было тридцать человек. Написала: «Анна Павловна в больнице, нужен уход, лекарства и дежурство. Кто сможет завтра?»
Чат замолчал. Тишина длилась час, два. Потом посыпалось:
«Ой, у нас кошка рожает...»
«Мы в отпуске, в Египте, связи нет...»
«Кристин, ну ты же ближе всех, ты и присмотри, а мы молитвами поддержим».
— Молитвами? — я чуть не швырнула телефон в стену. — Стас, ты видел, что твои «святые» пишут?
***
Стас пришел домой поздно, пахнущий дорогим парфюмом и коньяком.
— Мамку жалко, — выдохнул он, заваливаясь на диван. — Но ты же понимаешь, я — кормилец. Я не могу судна выносить. У меня карьера.
— А у меня что? — я села напротив, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Я взяла отпуск за свой счет. Твоя сестра Света сказала, что у нее аллергия на больницы. Твой брат Олег просто не берет трубку. Где твоя «могучая семья»?
— Ну, они... они заняты. У всех свои проблемы, Кристин. Не будь эгоисткой.
Следующие три месяца превратились в ад. Я забрала Анну Павловну к нам. Нашу однушку перегородили ширмой. Запах лекарств, протертые каши, бесконечные упражнения для разработки руки.
— М-м-ма... Кр-ри... — пыталась сказать свекровь, глядя на меня полными слез глазами.
— Тише, Павловна, прорвемся, — я вытирала ей подбородок. — Сейчас кашку доедим и будем буквы учить.
Стас стал «задерживаться». То командировка, то аудит, то «надо другу помочь с машиной». Денег в доме становилось всё меньше, хотя он клялся, что пашет как проклятый.
***
Наступил май. Родственники, которые не появлялись три месяца, вдруг оживились. В «Семейном чате» всплыло сообщение от Светы, сестры мужа:
«Ребят, скоро праздники! На маминой даче, небось, уже сирень расцвела. Кристин, дай ключи? Мы там шашлычки организуем, деток вывезем. А маму... ну, маму же нельзя перевозить, ей покой нужен, да?»
Я прочитала это, сидя на полу у кровати свекрови. Она уже немного сидела и даже могла держать ложку левой рукой.
— Слышите, мама? — я показала ей экран. — На шашлычки они хотят. Без вас.
Анна Павловна вдруг сжала мою ладонь. Сильно, до боли. В её глазах, которые раньше светились любовью к «своим Петрухиным», сейчас горел холодный огонь.
— Н-не... д-дай... — четко выговорила она.
— И не дам, — отрезала я. — Сама там уберусь, когда время будет.
В тот вечер Стас пришел домой и с порога начал орать:
— Ты почему Свете ключи не дала? Ты что, хозяйкой себя возомнила? Это мамина дача, а значит — общая!
— Твоя мать жива, Стас! — я вскочила, опрокинув стул. — Она здесь, за ширмой! И она всё слышит! Какая «общая»? Кто из вас хоть раз пришел ей пролежни обработать? Кто купил хоть пачку подгузников?
— Ты знала, на что шла, когда замуж выходила! — Стас покраснел. — Ты обязана! А они — гости!
***
К середине июня Анна Павловна начала ходить. Медленно, с палочкой, но сама. И именно в этот день я узнала, куда уходят деньги Стаса.
Я искала паспорт свекрови, чтобы оформить льготу на лекарства, и наткнулась на чеки. Ювелирный магазин. Комплект с топазами. Дорогое белье. Отель «Плаза».
— Это не мне, — прошептала я, глядя на свое отражение в зеркале. Осунувшаяся, с синяками под глазами, в старой футболке.
Вечером Стас не пришел. Прислал смс: «Я ухожу. Ты стала невыносимой. С тобой скучно, вечно пахнет лекарствами и твои вечные претензии... В общем, я нашел человека, который умеет радоваться жизни. На развод подам сам. Квартира моя, так что через неделю освободи вещи. Маму... ну, маму куда-нибудь определим».
Я сидела в темноте и смеялась. Громко, до икоты.
— Кр-ристина? — Анна Павловна вышла из-за ширмы, опираясь на трость. — Что... сл-лучилось?
Я молча протянула ей телефон. Она читала долго. А потом подошла и обняла меня.
— Д-дурак, — сказала она. — П-подонок.
***
— Мама, куда вы? Вам нельзя так долго на ногах! — я пыталась остановить Анну Павловну, которая деловито собирала сумку.
— В б-банк, — отрезала она. — Т-такси з-зови.
Мы поехали в центр. Оказалось, что у «бедной пенсионерки» с домиком в пригороде был свой секрет. В банковской ячейке лежали документы на трехкомнатную квартиру в центре города, которую она сдавала через агентство много лет, и солидный счет.
— Это... это на ч-черный день, — пояснила она, когда мы вышли на улицу. — С-стас не з-знал. С-света не з-знала. Думала — н-наследство будет.
Она посмотрела на меня и вдруг улыбнулась — впервые за всё время болезни.
— Т-теперь — т-твое.
— Мама, я не могу...
— М-можешь. Т-ты — д-дочь. Они — ч-чужие.
Через два дня в нашу однушку ввалился Стас с какой-то длинноногой девицей в розовом.
— О, вы еще тут? — удивился он. — Кристин, давай быстрее. Жанне нужно шкафы освободить.
Анна Павловна вышла в коридор. Без палочки. Она держалась за стену, но стояла прямо.
— В-вон, — сказала она так, что Жанна вздрогнула.
— Мам, ты чего? Ты поправилась? Круто! Слушай, мы тут решили, тебя в пансионат хороший...
— В-вон! — повторила она. Кр-ристина, з-звони р-риелтору. М-мы п-переезжаем.
***
Прошло полгода. Мы живем в той самой «трешке». Анна Павловна почти полностью восстановилась, только иногда путает слоги, когда волнуется.
Стас пытался приходить. И Света прибегала, и Васька из Самары звонил. Когда они узнали о квартире и счете, «любовь к мамочке» вспыхнула с новой силой.
— Мама, открой! Это же я, Стас! Кристина тебя окрутила, она мошенница! — орал он под дверью.
Я вызвала охрану. Теперь у нас хороший ЖК, чужие здесь не ходят.
Вчера мы со свекровью сидели на балконе, пили чай.
— Знаешь, Кристин, — она теперь говорит почти чисто. — Я ведь всю жизнь думала, что семья — это когда много людей за столом. А оказалось, семья — это тот, кто не ушел, когда стол опустел.
Я смотрела на вечерний город и понимала: я потеряла мужа, но обрела что-то гораздо более важное. Свободу и человека, который стал мне роднее по духу, чем по крови.
А дачу мы продали. Пусть теперь другие там шашлыки жарят и сирень ломают. Мы купили домик у моря. Только для двоих.
Как вы считаете, поступок свекрови — это справедливая плата за уход или тонкая месть сыну, в которой Кристина стала лишь инструментом?