Он не знал нот, называл их «чаинками», потому что на бумаге они казались ему рассыпанным чаем. Не имел сильного голоса, а коллеги за глаза звали его «шептуном». Но именно этот шёпот заставлял вставать целые залы, и боевые маршалы, которым по должности не положено плакать, тайком вытирали глаза.
Из более чем восьмидесяти песен, которые он исполнил, половину заставил переписать под себя, не зная ни единой ноты.
В истории советской эстрады не было фигуры более странной и более необъяснимой, чем Марк Бернес.
В Харькове конца двадцатых годов шестнадцатилетний парень по имени Менахем-Ман Нейман зарабатывал на жизнь расклейкой театральных афиш. Отец трудился сборщиком утильсырья, мать вела хозяйство.
В семье мечтали, чтобы сын выучился на бухгалтера и жил как все нормальные люди. Но парень мечтал о сцене, а на заработанные копейки покупал себе голубей. К семнадцати годам голубей набралось двадцать штук, и чердак превратился в маленькое царство, где будущий Бернес чувствовал себя по-настоящему свободным.
Однажды Марк вернулся домой и обнаружил пустую голубятню. Мать решила, что сын занимается ерундой, сложила птиц в авоську и отнесла на базар. В тот вечер на пустом чердаке он принял решение, которое определит всю его жизнь. Он решил, что нужно ехать в Москву.
Читатель, наверное, представляет себе эту московскую одиссею красиво, мол, молодой человек с горящими глазами покоряет столицу.
Ничего подобного.
В 1929 году на Курский вокзал прибыл худой семнадцатилетний парень в шубе с чужого плеча (а воротник на шубе был женский, что придавало молодому человеку особую пикантность). Денег нет, знакомых нет, образования, считай, тоже нет, бухгалтерское училище брошено, театральные курсы в Харькове толком не закончены.
Первый вопрос, который Марк задал вокзальному носильщику: «Где тут Малый театр?»
Носильщик показал направление, и Нейман пошёл. Так в Малом театре появился ещё один статист, а вскоре ещё один в Большом (Бернес ухитрился устроиться в оба театра сразу). Утром он играл лакея на одних подмостках, вечером бежал на другие, чтобы изобразить секунданта в «Онегине».
Шесть лет, он провёл на ролях «кушать подано». Снимал угол, считал копейки, но не уезжал. Вот только кино он ещё не пробовал, хотя именно кино и изменило всё.
В 1938 году режиссёр Сергей Юткевич пригласил Бернеса на роль красноармейца Кости Жигулёва в картину «Человек с ружьём». Роль была второстепенная, на выходах. Но Бернес сделал то, чего от него никто не ожидал, он предложил, чтобы его герой пел. Юткевич согласился.
Песенку для Жигулёва сочинил второй режиссёр картины Павел Арманд, человек удивительной судьбы, племянник знаменитой Инессы Арманд, ни дня не учившийся ни композиции, ни стихосложению.
Откуда он вытащил «Тучи над городом встали», до сих пор загадка, но Бернес её спел, и двадцатишестилетний никому не известный статист проснулся знаменитым. Песню запела вся страна, и дальше всё покатилось только быстрее.
«Истребители» в 1939-м, роль лётчика Кожухарова и новая песня «Любимый город может спать спокойно». Здесь Бернес впервые встретился с Никитой Богословским, и эта встреча оказалась для обоих судьбоносной. Богословский стал его ближайшим другом, а песни, написанные для Бернеса, вошли в золотой фонд.
Но песня, которая по-настоящему приклеила его имя к войне, появилась не на фронте, а в ташкентской эвакуации.
Шёл 1943 год. Леонид Луков снимал «Два бойца» и никак не мог одолеть одну сцену, солдат в землянке пишет письмо, а кадр получался мёртвым.
Луков среди ночи ввалился к Богословскому и стал рассказывать про настроение эпизода так горячо, что тот, не дослушав, сел за рояль и сыграл мелодию целиком, от начала до конца, без единой запинки. Богословский потом говорил, что ничего подобного с ним больше не случалось.
Из-за рояля помчались к поэту Агатову, тот сочинил слова за пару часов. Бернеса подняли с постели, записали фонограмму, а наутро эпизод сняли с первого дубля.
Так появилась «Тёмная ночь», и её запела вся воюющая страна.
Тут стоит спросить, как же человек, не знающий нот, учил песни?
По воспоминаниям Богословского, «Марк иногда учил песню долго и мучительно. Требовал повтора мелодии в аккомпанементе, в оркестре, без этого просто боялся петь».
Он не пел в привычном смысле слова, он проговаривал текст, вкладывая в каждое слово актёрскую интонацию, и это работало сильнее любого оперного голоса.
Зато личная жизнь у «привередливого Марка» (так его прозвали за характер) складывалась непросто.
Ещё в 1930 году, на подмостках Театра Корша, он увидел девятнадцатилетнюю Полину Линецкую, актрису с глазами фиалкового цвета. Она была замужем за состоятельным инженером. Бернес тогда играл третьестепенные роли и не имел за душой ни копейки. Увидел Полину и заявил друзьям, «Женюсь!»
— Что ты говоришь Паоле, когда приходишь утром домой? - спрашивали приятели (Бернес, чего уж там, гулял отчаянно).
— Здравствуй, родная! - отвечал он. - Остальное она сама говорит.
Они прожили вместе почти четверть века. В 1954-м родилась дочь Наталья, которую Бернес обожал. Казалось бы, вот оно, позднее семейное счастье. Но Наталье не исполнилось и двух лет, когда Паоле поставили тяжёлый диагноз, и тут с Бернесом произошло нечто, чего до сих пор не могут ему простить биографы.
Бернес панически боялся этой болезни. Она забрала его отца и сестру, и теперь жену. Он был убеждён (а врачи в те годы не слишком умели объяснять), что болезнь заразна. По свидетельству биографа Фёдора Раззакова, Бернес приказал домработнице разделить квартиру на две половины и запретил Паоле появляться на его территории.
Последние месяцы жизни Линецкая провела в больнице, и муж, по имеющимся данным, ни разу её не навестил. Её не стало в 1956 году, ей было сорок пять лет.
После похорон Бернес велел вымыть весь дом, а потом четыре года жил один...
Не скрою от читателя, что человек он был с занозой. Богословский (знавший его лучше всех) потом описывал Бернеса одной фразой, и лучше процитировать дословно:
«Марк следовал своим эмоциям, которые были невероятно раскиданы, начиная от нежной ласки и кончая в некоторых случаях почти злобой».
Он мог устроить безобразный скандал из-за пустяка, а настоящую подлость взять и простить. Перед каждым выступлением он обязательно проверял себе пульс, и если пульс казался учащённым, просто отменял концерт.
Он был ревнив к чужой славе, мог подставить партнёра на съёмочной площадке, и при всём этом обладал таким обаянием, что люди прощали ему вещи, которые не простили бы никому другому.
В 1958-м на Бернеса обрушились сразу с двух сторон.
«Комсомольская правда» напечатала фельетон «Звезда на „Волге"», раздув из мелкого дорожного конфликта целое дело о «поведении, недостойном советского артиста».
Прокуратура потом проверила и подтвердила, что Бернес погорячился с автоинспектором (который и сам вёл себя грубо), но ничьей жизни не угрожал. Только кому нужна была прокуратура, когда фельетон уже прочитала вся страна?
Одновременно в «Правде» Георгий Свиридов опубликовал статью об «искоренении пошлости в музыке», и метил он прямо в Бернеса. Ходили разговоры, что подлинной причиной всей этой кампании был Хрущёв. На каком-то правительственном концерте Бернес не стал петь на бис (организаторы категорически запретили нарушать хронометраж), а Хрущёв из ложи воспринял это как личное оскорбление.
Три года голос Бернеса не звучал ни по радио, ни с эстрады, ни с пластинок. Он перебивался дубляжом иностранных картин и говорил другу,
— Теперь в каждом взгляде зрителя я прочту одно и то же: «Поёшь про хороших людей, а сам-то ты каков?»
Но жизнь вернулась. Первого сентября 1960 года (Бернесу сорок восемь) он повёл дочку Наталью в первый класс и в толпе родителей увидел тридцатиоднолетнюю Лилию Бодрову, жену французского фотокорреспондента. Через три месяца Лилия ушла от мужа к Бернесу. Через десять лет она будет вспоминать его последние слова, «Если бы я мог Лильку взять с собой, я спокойно закрыл бы глаза».
Читатель, пора рассказать о «Журавлях». Потому что именно они стали и вершиной, и финальной точкой.
Лилия Бодрова потом вспоминала, что последние два года Бернес перечитал горы стихов, целые журнальные подшивки, словно искал что-то одно, самое важное, и нашёл.
В «Новом мире» за 1968 год он наткнулся на стихотворение Расула Гамзатова «Журавли», переведённое на русский Наумом Гребневым. Позвонил переводчику в тот же день. Сказал, что видит в стихах песню, но петь их в таком виде нельзя.
Надо убрать «джигитов» и написать «солдаты», сократить двадцать четыре строки до шестнадцати, переделать финал. Гребнев упёрся, с какой стати эстрадный певец будет править за поэта?
— Я же не по-аварски буду петь! - кричал Бернес в трубку.
Гамзатов потом говорил, что они с переводчиком признали правоту певца и согласились на переделку. Мудрый был человек Расул Гамзатович.
Музыку Бернес поручил Яну Френкелю. Тот бился над мелодией два месяца и уже отчаялся, пока не придумал начать с вокализа, с голоса без слов, задающего интонацию печали.
После этого песня написалась быстро. Френкель вспоминал, что позвонил Бернесу, сыграл ему новую вещь по телефону, и тот примчался, послушал ещё раз и расплакался.
«Сентиментальным он не был, - замечал Френкель, - но иногда плакал, когда ему что-то очень нравилось».
Бернес торопился. Он уже знал, что болен, болезнь, которую он боялся всю жизнь, добралась и до него...
Седьмого мая 1969 года в «Комсомольской правде» проходила «Землянка», ежегодный вечер фронтовиков. В зал набились генералы и маршалы, люди, видевшие такое, что никакой песней не перескажешь.
Бернес вышел к ним (худой, измождённый, кто видел, тот запомнил) и запел. Нина Завадская, редактор «Музыкальной жизни», рассказывала, что после последней ноты в комнате повисла такая тишина, какой она не слышала никогда в жизни.
Конев встал, подошёл к Бернесу, обнял его и сказал, еле сдерживаясь:
«Спасибо. Как жаль, что нам отказано в праве плакать».
Через два месяца, восьмого июля, сын привёз Бернеса в студию звукозаписи прямо из больничной палаты. Он еле стоял на ногах. Оркестр ждал.
«Журавлей» записали с первого дубля, потому что на второй сил уже не было.
На следующий день после записи голос у него пропал. Шестнадцатого августа 1969 года Марка Бернеса не стало, ему было пятьдесят семь.
В последние дни он попросил, чтобы на похоронах поставили четыре его записи.
«Три года ты мне снилась», «Романс Рощина», «Я люблю тебя, жизнь» и «Журавли».
Так и сделали. Двадцать лет спустя под ту же мелодию хоронили и автора музыки, Яна Френкеля.
Богословский, переживший друга на десятилетия, потом говорил, что у Бернеса была навязчивая мысль, «Та же болезнь забрала отца и сестру, и Паолу. Он твердил, что и его ждёт то же самое». Так и вышло.
Указ о присвоении звания Народного артиста СССР лежал на столе готовый к подписи, да подписать не успели.
В 1978 году астроном Крымской обсерватории Николай Черных открыл малую планету и назвал её «3038 Бернес».
Где-то между Марсом и Юпитером, в полной тишине, летит по орбите маленькая точка, названная в честь человека, который не знал нот, но пел так, что плакали маршалы.