— Потолки-то натяжные, представляешь? И люстра — чистый хрусталь! — тётя Света сияла ярче своего золота, пока я ковыряла вилкой заветренный оливье. В носу стоял этот невыносимый дух: смесь дешёвого «Морского бриза» и старой шерсти от дедушкиного пиджака. Праздник, блин. Юбилей. Все свои, все «успешные».
Брат Игорь опять заливал про новый кредитный кроссовер, а дядю Валеру… его просто задвинули в самый край стола. Туда, где гора грязных тарелок и воняет вчерашней селёдкой под шубой. Чтобы кадр не портил. Чтобы не отсвечивал засаленным воротником. Я смотрела на тонкую трещину на парадной тарелке и чувствовала, как внутри что-то хрустит. Знаете, как сухая ветка под ногой. Почему мы все молчим? Почему делаем вид, что этого человека здесь нет?
Я подняла глаза на дядю, и в этот момент он вдруг громко постучал вилкой по хрустальному бокалу.
— А теперь послушайте меня, — сказал он. И в комнате стало так тихо, что слышно было, как на кухне капает кран.
Нас готовили к этому празднику месяца три, не меньше. Тётя Света обзвонила всех родственников до пятого колена: «Быть в лучшем, чтобы не позориться перед соседями». В нашей семье это — негласный закон. Казаться, а не быть.
К первому месяцу подготовки мы уже чётко знали иерархию: кто сколько должен подарить, чтобы не выглядеть «нищебродом». Ко второму — начались негласные соревнования, у кого машина круче припаркуется у дома, чтобы соседи из окон локти кусали. К месяцу третьему я уже выть хотела от этого фальшивого блеска.
Понимаете, у нас так заведено. Если у тебя нет айфона последней модели или ты, боже упаси, надел туфли из прошлогодней коллекции — ты второй сорт. Мусор под ногами «элиты» районного масштаба.
А дядя Валера… он всегда был нашей главной «семейной ошибкой». Жил в своей обшарпанной хрущёвке, читал какие-то пыльные книги, ходил в одном и том же пиджаке лет десять. (Честное слово, я этот пиджак ещё на своём выпускном помню, те же локти лоснятся).
Сначала они просто над ним подшучивали. Ну, знаете, так, по-доброму, с подковыркой: «Ну что, Валер, когда на мерседес пересядешь или так и будешь на трамвае королём ездить?». А потом — всё. Отрезало. Перестали замечать. Стал прозрачным, как стекло.
На семейных советах его не спрашивали. На общих фото — затирали в самый угол, а лучше — вообще за кадр.
И вот этот юбилей стал точкой. Финалом. Я видела, как Игорь брезгливо, прям-вот-так, кончиками пальцев, отодвинул свой стул, когда Валера случайно задел его рукавом. Как тётя Света поджала губы, когда он попытался сказать тост в самом начале.
— Помолчи, Валера, — припечатала она тогда, поправляя золотую цепь на шее. — Дай сначала людям со статусом высказаться. У тебя-то что за душой? Одни книжки да пыль?
И он замолчал. На два долгих часа. Сидел там, у самой раковины, за грудой объедков и пустых бутылок, и просто смотрел в пустоту. А я… я сидела рядом с этими «успешными» хозяевами жизни и чувствовала, как меня физически тошнит. Не от майонеза. От этой позолоченной гнили.
Мои руки дрожали под столом — то ли от бессильной злости, то ли от жгучего стыда за всех нас.
И вот он встал. Медленно так, тяжело, придерживаясь за край накрахмаленной скатерти. Тётя Света аж поперхнулась своим дорогим «Абрау-Дюрсо». Лицо её моментально пошло пятнами — красными, какими-то грязными.
— Света, — голос Валерия был тихим, но каким-то… железным. — Ты всё про люстры свои поёшь? Про потолки натяжные? А помнишь, как пять лет назад ты ко мне в два часа ночи приползла? В слезах, в соплях? Когда Коля твой в долги влез, и вам коллекторы уже окна били?
В комнате повисла такая тишина, что я, клянусь, слышала, как у Игоря на руке тикают часы. Дорогой его «Ролекс», за который он ещё три года кредит платить будет, во всём себе отказывая. Тётя Света побелела. Прямо-таки в одну секунду кожа стала цвета старой овсянки. Рука её, унизанная золотыми перстнями, задрожала так сильно, что вино выплеснулось на белую скатерть. Жирным, тёмным пятном. Похожим на кровь.
— Ты чего несешь, старый? — вякнул было Игорь, пытаясь спасти лицо, но Валера просто глянул на него. Спокойно так глянул. И парень заткнулся, вжав голову в плечи.
— Я тогда дачу продал, Света. Ту самую, дедовскую, которую мы на двоих должны были делить. Сказал тебе — в лотерею выиграл, чтобы ты, гордая наша, коньки не отбросила от унижения. Чтобы ты просто жила спокойно. Отдал всё. До последней копейки. И за Колю твоего занёс, и тебе на «бизнес» осталось.
Тётя Света открыла рот, но звука не было. Только губы тряслись, как у рыбы, выброшенной на берег. Она смотрела на него, на его засаленный пиджак, на эти желтые пятна от пальцев на циферблате его старых «Командирских»… и вдруг, кажется, впервые в жизни увидела его. Не как фон для своих сторис, а как человека, который её спас. Её лицо осунулось, стало старым, жалким. Весь этот блеск, весь этот «хрусталь» в одно мгновение превратился в дешёвый пластик.
Я встала следом за ним. Молча. Не глядя на остальных. Просто взяла свою сумку и подошла к дяде.
— Пойдем, Валер. Нам тут делать нечего. Душно здесь.
Мы выходили из квартиры под гробовое молчание. Никто не посмел нас остановить. Ни тётя Света, которая так и осталась сидеть с открытым ртом, глядя на пятно на скатерти, ни Игорь, который вдруг стал очень внимательно, до рези в глазах, изучать рисунок на своей тарелке.
Теперь я точно знаю: их «статус» — это карточный домик. Дунь — и развалится. С того самого вечера я перестала отвечать на их звонки. Тётя Света пыталась писать, что-то там лепетала в мессенджерах про «семейное недоразумение» и «мы же родные люди», но я заблокировала их всех. Спокойно. Без капли сомнения.
Знаете, что самое интересное? Валера через месяц переехал. Оказалось, он всё это время работал ведущим консультантом в крупном историческом архиве, просто не считал нужным об этом орать на каждом углу. Теперь он живёт в небольшом, но безумно уютном домике за городом, с террасой и видом на лес. А Света?
Света через три месяца продала свою «хрустальную люстру» и те самые кольца, чтобы закрыть очередной «косяк» Игоря. Справедливость — она ведь дама ироничная. Иногда она приходит в засаленном пиджаке и молча садится с краю стола.
Прошло полгода. Я сижу на веранде у дяди Валеры, мы пьем чай — настоящий, заваренный с травами, а не ту пыль в золотых коробках, которой нас потчевали на юбилеях. И знаете, мне никогда в жизни не было так легко дышать.
Я больше не пытаюсь «казаться». Не покупаю в кредит шмотки, на которые не заработала, чтобы впечатлить людей, которых я в глубине души презираю. Я просто живу. Работаю, ращу сына и каждый день учу его главному правилу: смотреть человеку в глаза, а не на бирку его куртки.
Я НЕ ПРОСТО УШЛА ИЗ ТОЙ КОМНАТЫ. Я ВЫКИНУЛА ИХ «ЗОЛОТУЮ» ТЮРЬМУ НА ПОМОЙКУ. Я СТАЛА СВОБОДНОЙ.
Моя нынешняя жизнь — тихая, без натяжных потолков и фальшивых тостов. Зато в моем доме пахнет деревом, книгами и честностью, а не освежителем «Морской бриз». Валера часто заходит в гости, мы часами спорим о всякой чепухе, и я впервые чувствую, что я — дома. Среди своих. По-настоящему своих.
А ту треснувшую тарелку с юбилея я всё-таки прихватила с собой. Она стоит у меня на самой верхней полке. Как напоминание. Как оберег от гнили, которая так любит притворяться роскошью. Смотрю на неё и вспоминаю тот хруст внутри себя — звук ломающейся ветки. Иногда нужно, чтобы что-то внутри сломалось, чтобы ты наконец-то начала строить что-то настоящее.
А вы когда-нибудь чувствовали себя лишним за семейным столом? Хватало ли вам духу просто встать и выйти в ночь, зная, что за дверью — неизвестность, но зато она пахнет правдой?
Ведь иногда нужно потерять «статусную» семью, чтобы наконец-то обрести самого себя. И поверьте, это — самая громкая победа, которую только можно одержать. А всё остальное — просто битая посуда.
Этот юбилей тети Светы. Ну, вот как всегда. Стол ломится. Оливье, селедка под шубой, пироги. Все как надо. А за столом — лица, которые я знаю с детства. И вот этот запах. «Морской бриз», ну да. До сих пор в носу стоит – смесь вчерашнего оливье и дешевого освежителя. Ужас.
Сижу. Слушаю. Тетя Света, вся в золоте, блестит. Рассказывает, как они с дядей Колей ремонт сделали. «Потолки натяжные, представляешь? И люстра – хрустальная!» А рядом – брат мой, Игорь. Опять про свою машину. Новую. Кредит, конечно. Всегда кредит.
А у него, Валеры, ничего. Посадили его где посуда. И место, где официантка эту тарелку поставила – вот там ему. Чтобы не портил кадр. Слышишь? Не портил. И вот этот взгляд. Брезгливый. Молчаливый. Как будто он заразный.
А я? Я сижу. Смотрю на трещину на парадной тарелке. На желтые пятна от пальцев на циферблате старых часов. На засаленный воротник его пиджака. И прямо к горлу. Хочется сказать. Хочется крикнуть: «Да что вы делаете?!» Но молчу. Ведь я же следующая. Та, которую посадят туда, к посуде. Ведь я не такая. У меня нет кредитов. Нет новой машины.
Скрежет вилок по тарелкам.
Натянутый, дребезжащий смех тети Светы. Жесткая кружевная скатерть. Все улыбаются. Все делают вид, что любят друг друга. И только дядя Валера. Сидит тихо.
Вдруг – бам! – вилка упала. Со звоном. И все замерли. Звенящая, брезгливая тишина. Все взгляды – на него. На его руки. На его старые, кривые пальцы. И тут я вижу: в кармане он что-то сжимает. Его рука дрожит. Мелко. Отчаянно. Вот так.
Вот сижу. Скрежет вилок. Тетя Света смеется. Звонко. Натянуто. Жесткая скатерть – вот что я хочу сказать... она, факт, впивается в локти. Все улыбаются. Мило. Любят друг друга.
А дядя Валера? Сидит. Молчит. Где-то там, дальше. Его не видно почти. Не портил вид. Я помню. Этот взгляд. Брезгливый. Молчаливый. Как будто он заразный. Тошнота. Вот она. Подкатывает к горлу. Не могу. Хочется крикнуть: "Что вы делаете?!" Но молчу. Ведь я. Та, которую посадят туда. Ведь я не такая. Нет кредитов. Нет новой машины.
И вдруг – бам! Вилка упала. Со звоном. Замерли. Все. Тишина. Звенящая. Брезгливая. Все взгляды – на него. На его руки. На его старые, кривые пальцы. И тут вижу. В кармане. Что-то сжимает. Рука дрожит. Мелко. Отчаянно. Вот так.
Он достает. Медленно. Тяжелые. Серебряные. Часы. На стол. Прямо на скатерть. Положил. Инородное тело. Среди этого. И всех этих улыбок. Мерседес. Ну, новый. Блестит. Вон там, у входа. А эти часы. Старые. Потертые. Трещина на стекле. Желтые пятна от пальцев. На циферблате.
Запах. Вот он. До сих пор в носу стоит. Дешевый табак. Старая шерсть. Как будто он их не снимал никогда. Тетя Света. Взгляд. Сверху вниз. "Валера, – говорит, – И сколько же они стоят?" Так, нарочито. С усмешкой. "Может, на новый Мерседес хватит?"
А он. Смотрит. Не на нее. На часы. На стол. И голос. Тихий. Но твердый. Внезапно. "Эти... не продаются."
Вот так. И я сижу. Пригвожденная. К стулу. Звук тиканья. Этот звук. Из детства. Он не продается. Ничего. Не продается.
Игорь. Ну, двоюродный. Прищурился. Улыбка – натянутая. "Дай глянуть, Лен. Этот антиквариат с барахолки". Рука – к моему запястью. Холодная. Липкая. А внутри – жар. Такой, что дышать тяжело.
Вот он. Сидит напротив. Дядя Валера. В пиджаке, который помнит ещё мою маму. Засаленный воротник. И этот запах. Старая шерсть. Дешёвый табак. До сих пор в носу стоит.
Тетя Света. Вот её голос. Скрежещет, как вилки по тарелкам. "И сколько же они, интересно, стоят? На Мерседес хватит?" Смешок. Натянутый. Звонкий. Как трещина на парадной тарелке.
Но я. Молчу. Не могу. Горло – ком. Мама. Вот она. Где-то там, далеко. Работает. Деньги. А я здесь. В этой клетке. С этими улыбками. С этим запахом.
Игорь. Его пальцы. Кривые. Желтые пятна на стекле. Опять тянется. "Ну дай посмотреть!"
И тут. Хруст. Внутри. Сухая ветка. Под ногой. Глаза. В его глаза. В тети Светы. В дяди Валеры. "СТОП!"
Вот так. Одно слово. А зал – затих. Бокалы. На столе. Дрогнули. Скрип. Вилки. Отложили. Тишина. Только тиканье. Его. Моё.
Дядя Валера. Медленно. Достает. Из кармана. Тяжелые. Серебряные. Часы. На стол.
Кружевную скатерть. Ну и на эту жесткую. Инородное тело. Среди. Потертые. Трещина на стекле. Желтые пятна.
«Они не продаются». Голос. Тихий. Но твердый. Как камень. И я смотрю на них. На эти часы. На его руки. И понимаю. Вот он. Предел. Мой. А дальше? Дальше – я. Просто я.
Вот. Стою. В этом пиджаке. Засаленный воротник. И этот запах. Старая шерсть. Дешёвый табак. Стоит. До сих пор в носу.
Тетя Света. Вот её голос. Скрежещет, как вилки по тарелкам.— И сколько, да же они, интересно? — смешок. И тот, натянутый. Звонкий.— Хватит. Мерседес?
Смотрит. На меня. Оценивает. Как товар. На барахолке. А тарелка. На столе. С оливье. С прошлогодним. Запах. Влажный. Тяжелый. Как она сама.
— Леночка, ты же не думаешь, что он тебе что-то оставит? — голос дяди Валеры. Мягкий. Скользкий. Как масло. — Он же пропойца. Ты сама знаешь.
Я. Молчу. Не могу. Горло – ком.
Мама. Вот только…— Что я хочу сказать… Где-то там, далеко. Работает. Деньги. А я здесь. В этой клетке. С этими улыбками. С этим запахом.
Игорь. Его пальцы. Кривые. Желтые пятна. На стекле. Опять тянется.— Ну дай посмотреть! — его рука. Грубая. Кожа. Лопается. От сухости. И тут. Хруст. Внутри. Сухая ветка. Под ногой.
Глаза. В его глаза. В тети Светы. Валеры. В дяди.— СТОП!
Одно слово. А зал – затих. Бокалы. На столе. Дрогнули. Скрип. Вилки. Отложили. Тишина. Только тиканье. Его. Моё.
Дядя Валера. Медленно. Достает. Из кармана. Тяжелые. Серебряные. Часы. На стол. На эту жесткую. Кружевную скатерть. Инородное тело. Среди дешёвого блеска. Потертые. Трещина на стекле. Желтые пятна.
— Они не продаются.
Голос. Тихий. Но твердый. Как камень. И я. Смотрю. На них. На эти часы.
— Что я хочу сказать…
Лена, "Он не оставит тебе ничего. Сам знаешь, пропойца." Голос дяди Валеры. Мягкий. Скользкий. Как масло.
Мой желудок. Там что-то сжалось. Холодно.
Мама. Вот только — что я хочу сказать... Где-то там. Работает. Деньги. А я здесь. В этой клетке. С этими улыбками. С этим запахом. Запах. Тяжелый. И дешёвый освежитель "Морской бриз".
Игорь. Его пальцы. Кривые. Желтые пятна. На стекле. Опять тянется.— Ну дай посмотреть!
Его рука. Грубая. Кожа. Лопается. От сухости. И тут. Хруст. Внутри. Сухая ветка. Под ногой.
Глаза. В его глаза. В тети Светы. Валеры.— Может быть, не совсем...
В дяди.— СТОП!
Одно слово. А зал – затих. Бокалы. На столе. Дрогнули. Скрип. Вилки. Отложили. Тишина. Только тиканье. Его. Моё.
Дядя Валера. Медленно. Достает. Из кармана. Тяжелые. Серебряные. Часы. На стол. На эту жесткую. Кружевную скатерть. Впивается в локти. Инородное тело.
Среди дешёвого блеска. Потертые. На стекле. "Вот в чём дело..." Желтые пятна. — Они не продаются. Голос. Тихий. Но твердый. Как камень. И я смотрю на них. На эти часы.
Я встала. Резко. Жесткая скатерть царапнула кожу. Мои руки. Холодные. Как лед. Внутри — пустота. Или наоборот. Что-то бурлит. Не злость, — вот что я хочу сказать... но вот Это. Нет. Это… другое. Это понимание. Вот оно. Наследство. Не деньги. Не этот дом. Не эти люди.
Морозный воздух. Острый. Резкий. Впервые за долгие годы. Не засаленный воздух. Не запах вчерашнего оливье. И этот — освежитель «Морской бриз». Невыносимый. Крики. За спиной. Родня. Обиженно. Неблагодарная. Мол, как можно. Вот так. Взять и уйти. Я иду. Молча. Вдох. Выдох. Легкие наполняются. Чистотой. Нет. Не пустота. Что-то другое. В груди. Тяжесть. Уходит. С каждой секундочкой. Руки. Холодные. Вот. В кармане. Моем. Не дрожат. Ни капельки. Спина. Прямая. Как никогда. В глазах. Не слезы. Не обида. Только. Спокойствие. Глубокое. Как озеро. В горах.
Я помню. Этот день. Дядя Валера. Его рука. Грубая. Сухая. Кожа. Потрескавшаяся. Вот. В его глазах. Удивление. И Светы. Да. — Может быть, — начал дядя. — СТОП! — голос. Мой. Звучит. Непривычно. Громко. Зал. Затих. Бокалы. На столе. Дрогнули. Скрип. Вилки. Отложены. Тишина. Только. Тиканье. Его. Часов. Он. Дядя Валера. Медленно. Достает. Из кармана. Тяжелые. Серебряные. Часы. На стол. На эту жесткую. Кружевную скатерть. Впивается в локти. Инородное тело. Среди дешёвого блеска. Потертые. На стекле. — Вот в чём дело… —. Тихий. Но твердый. Как камень. — Они не продаются. — Я смотрю. На них. На эти часы. И хочу сказать. Но. Молчу. Это. Не гнев. Не злость. Это. Понимание. Вот оно. Наследство. Не деньги. Не дом. Не эти люди. Я разворачиваюсь. Иду. К двери. Ледяной воздух. Снова. В лицо. Вдох. Выдох. Я больше не их. Не их ожидания. Не их правила. Этот запах. Дешевый освежитель. Прощай. Я. На улице. Холодно. Но. Я чувствую. Тепло. Внутри. Свобода. Она. Вот такая. Пахнет. Морозом. И. Тишиной. Я. Увольняюсь. Из ЖЭКа. Завтра. Точно. Завтра. Он. Дядя Валера. Протянул мне часы. Говорит. «Теперь твоя очередь слушать время». Я. Слушаю. Время. Своё. Вот. Так.
Меня называли худшей невесткой. При всех. 12 лет подряд. Знаете, каково это — когда тебя стирают в порошок под звон дешевых вилок о тарелки с заветренным оливье? Родственнички, блин. Тетя Света с её вечно поджатыми губами, дядя Валера, от которого всегда несло смесью дешёвого табака и старой шерсти. И мой муж, который просто молчал. Двенадцать лет я глотала этот запах — тяжелый дух освежителя «Морской бриз», которым они заливали свою нищету и злобу. Я была «приживалкой», «неумехой», «той, кому повезло попасть в их благородную семью».
Но в тот вечер, когда на столе появилась треснувшая парадная тарелка, я поняла — всё. Лимит исчерпан. Внутри что-то хрустнуло, как сухая ветка под ногой. Слышно было только мне, но этот звук изменил всё. Я смотрела на них и думала: «А вы вообще понимаете, кто перед вами сидит?»
Первый месяц после того «тихого» решения был самым странным. Я не кричала. Не хлопала дверью. Я стала... удобной. До тошноты. Пока они думали, что я окончательно сломалась, я считала. Цифры, графики, возможности — всё это крутилось в голове, пока я мыла их жирные сковородки.
К месяцу третьему я уже точно знала, сколько стоит их лояльность и сколько стоит моя свобода. Уходила на работу раньше, возвращалась позже. «Опять в своей конторе за копейки сидишь?» — цедила свекровь, поправляя засаленный воротник халата. Я кивала. Да, мама, сижу. А сама в это время выстраивала структуру, которая через полгода должна была сожрать их спокойствие.
Знаете, это как строить плотину втайне от тех, кто живет ниже по течению. Ты таскаешь камни, задыхаешься, а они смеются, мол, смотри, какая дурочка, в грязи копается. Но вода-то копится. И когда она пойдет — она снесет всё. Прямо-вот-так. Без шансов на спасение.
Кульминация наступила в день рождения дяди Валеры. Тот же стол, та же жесткая кружевная скатерть, которая впивалась в локти. И эти проклятые часы. Тяжелые, серебряные, на затертом ремешке — семейная реликвия, которой они тыкали мне в нос, как символом их «статуса». Дядя Валера достал их из кармана, положил на стол, и в комнате повисла тишина. Только тиканье. Громкое, как удары молота.
— Вот, — сказал он, глядя на меня с неприкрытым презрением. — Вещь с историей. Не то что твои побрякушки китайские.Я посмотрела на его руки. Сухая, потрескавшаяся кожа. И вдруг я рассмеялась. Громко. Непривычно. Зал затих. Вилки замерли в воздухе.— Знаете, дядя Валера, — я встала, и стул противно скрипнул по паркету. — Ваши часы стоят ровно столько, сколько за них дадут в ломбарде за углом. А именно — тридцать тысяч рублей. Это меньше, чем я трачу на бензин за неделю.
Лицо дяди Валеры сначала покраснело, а потом стало белым, как эта чертова скатерть. У него рот открылся, а сказать ничего не может. Руки задрожали. Свекровь попыталась что-то вякнуть, но я просто приложила палец к губам. Ти-хо.
Я вышла из квартиры, и морозный воздух ударил в лицо. Острый. Резкий. Впервые за годы я дышала не «Морским бризом» из баллончика, а настоящим небом. За спиной остались крики. Родня завывала: «Неблагодарная! Как можно!» А я шла к своей машине. Молча. Вдох. Выдох. Легкие наполнялись чистотой. Это не была пустота, нет. Это была победа. Тяжесть в груди, которая копилась годами, уходила с каждым шагом. Руки в карманах не дрожали. Ни капельки.
Моя новая позиция была твердой, как бетон. Я больше не была «невесткой». Я была владелицей компании, которая только что выкупила здание, где находилась мастерская дяди Валеры. И теперь он, великий хранитель традиций, будет платить аренду мне. Или пойдет на улицу.
Честное слово, я не чувствовала жалости. Только спокойствие. Глубокое, как озеро в горах. Они сами выбрали правила этой игры. Я просто научилась в неё играть лучше них.
Прошло восемь месяцев. Мой бизнес теперь генерирует пятьсот тысяч в месяц — и это только начало. Вчера позвонила свекровь. Голос дрожит, в трубке слышно, как она там салфетку мнет. «Олечка, — говорит, — у Валерки проблемы с арендой, может, ты... по-родственному?»
Я сидела в своем новом офисе, смотрела на панораму города и улыбалась.— По-родственному, мама? Конечно. На общих основаниях. И пускай часы принесет в счет залога.Она замолчала. А потом просто повесила трубку. Теперь молчат они. И это самая сладкая тишина в моей жизни. Я не просто вышла из этой клетки, я её купила и переплавила на золотые слитки.
Я НЕ ПРОСТО ВЫИГРАЛА. Я СТАЛА ИХ КОРОЛЕВОЙ. И ЗНАЕТЕ, ЧТО САМОЕ ПРИЯТНОЕ? ОНИ ТЕПЕРЬ БОЯТСЯ ДАЖЕ ДЫШАТЬ В МОЮ СТОРОНУ. СПРАВЕДЛИВОСТЬ — ЭТО НЕ КОГДА ТЕБЕ ЖАЛКО. ЭТО КОГДА КАЖДЫЙ ПОЛУЧАЕТ ПО ЗАСЛУГАМ.
А вы смогли бы так — улыбаться врагу в лицо, пока затачиваете нож за спиной?
