Я зашла в вагон в шесть вечера. Плацкарт, место двадцать три — нижнее. Специально доплатила тысячу восемьсот: спина больная, на верхнюю лезть тяжело.
Подошла к своему месту.
На нём лежал мужик.
Лет пятьдесят пять, майка-алкоголичка, трусы семейные. Храпел. Запах — перегар и носки.
Я посмотрела на билет. Место двадцать три. Точно моё.
– Извините.
Храп.
– Извините!
Он открыл один глаз.
– Чего?
– Это моё место.
– Занято.
– У меня билет. Место двадцать три. Нижнее.
Он зевнул. Почесал живот.
– У меня тоже билет. Двадцать четыре. Но я лёг сюда. Мне так удобнее.
– Двадцать четыре — верхнее.
– Знаю. Лезть неохота.
Я стояла с чемоданом. Поезд тронулся.
– Мужчина, это моё место. Я доплатила за нижнее.
– Твои проблемы.
Он повернулся к стенке. Захрапел.
Пошла к проводнику. Сергей — табличка на груди. Лет сорок, усталый взгляд.
– Мужчина занял моё место. Лежит на нижней, хотя у него верхняя.
– И что?
– Как — что? Это моё место. Вот билет.
Он посмотрел на билет. Кивнул.
– Вижу. Двадцать три. Нижнее.
– Так сделайте что-нибудь!
– Что я сделаю? Разбирайтесь сами.
– Вы проводник!
– Я чай разношу и бельё выдаю. Я не полиция.
– Тогда вызовите полицию!
– На следующей станции — через восемь часов. До этого — сами.
Я смотрела на него.
– То есть человек занял чужое место, и вы ничего не будете делать?
– Женщина, у меня шестьдесят пассажиров. Разберитесь сами. Верхняя полка свободна — ложитесь туда.
– Я заплатила за нижнюю!
– Напишите жалобу. Книга в купе проводника.
Он отвернулся.
Я стояла в коридоре. Чемодан в руках. Поезд качало.
Вернулась к месту. Геннадий — узнала имя по билету, который торчал из кармана куртки — спал.
Сверху смотрела женщина лет шестидесяти. Место двадцать пять.
– Он так с вечера лежит, – сказала она. – Я видела, как садился. Сразу плюхнулся на нижнее.
– А вы не сказали?
– А чего я скажу? Мне своих проблем хватает.
Справедливо. Чужие проблемы никому не нужны.
Я закинула чемодан наверх. Полезла сама.
Верхняя полка — узкая. Потолок — в тридцати сантиметрах от лица. Повернуться — некуда.
Лежала. Смотрела в потолок. Слушала храп снизу.
Пятьдесят два часа. Двое суток.
Ночь провела плохо. Полка узкая, качает. Спина — колом.
Утром спустилась. Геннадий сидел на моём месте. Ел колбасу с хлебом. Крошки — на простыне.
– Доброе утро, – сказала я.
– Угу.
– Может, поменяемся? Хотя бы на день. Вы посидите наверху, я — внизу.
– Неа. Мне и тут хорошо.
– У меня спина больная.
– А у меня — нет. Повезло, да?
Он засмеялся. Своей шутке.
Я пошла к проводнику.
– Сергей, мужчина по-прежнему на моём месте.
– Я знаю.
– И что?
– Ничего. Я вам сказал — разбирайтесь сами.
– Дайте книгу жалоб.
Он поморщился. Достал из шкафа замусоленную тетрадь.
– Пишите.
Я написала. Всё: номер места, номер билета, имя пассажира, имя проводника. Время, дата, обстоятельства.
– И что теперь?
– Теперь ждите. Рассмотрят в течение месяца.
– Месяца?! Мне ехать ещё сорок часов!
– Сочувствую.
Он закрыл купе.
Второй день. Второй раз ночь наверху.
Спина не разгибалась. В три часа ночи проснулась от боли — не могла повернуться.
Спустилась. Пошла в тамбур. Стояла, смотрела в окно.
Темнота. Поля. Фонари станций — редкие.
Вернулась к месту.
Геннадий спал. На моей полке. На моей простыне. Моё место — шесть тысяч двести рублей.
Я села на откидной столик. Смотрела на него.
Пятьдесят пять лет мужику. Здоровый, крепкий. На верхнюю полку залезть — минутное дело. Но ему «неохота».
А мне — сорок два, спина, и я скрючиваюсь наверху, потому что он «первый занял».
Четырнадцать часов. Четырнадцать часов я уже провела на чужой полке.
Ещё двадцать шесть — впереди.
Утром — снова к проводнику.
– Сергей, я прошу в последний раз. Сделайте что-нибудь.
– Женщина, я вам сто раз сказал — разбирайтесь сами.
– Как?! Он меня не слушает!
– Не знаю. Ваши проблемы.
Четвёртый раз. Четыре раза я подходила.
Вернулась к месту.
Геннадий сидел. Пил пиво. В девять утра.
– О, снова ты. Чего бегаешь?
– Это моё место.
– Заладила. Слышь, иди наверх, не мешай.
– Нет.
– Что — нет?
– Я сейчас лягу на своё место.
Он засмеялся.
– Как ты ляжешь? Я тут сижу.
Я посмотрела на него. На его пиво. На его майку. На крошки от колбасы.
Двое суток. Четырнадцать часов на верхней полке. Спина — не разогнуться. Проводник — «разбирайтесь сами».
Хватит.
Я взялась за край матраса.
– Ты чего?!
– Встаёте — или падаете. Выбирайте.
– Ты охренела?!
– Я сорок часов охреневала. Теперь ваша очередь.
Он попытался встать — поздно. Я дёрнула матрас на себя.
Геннадий съехал на пол. Пиво выплеснулось на штаны.
– Сука!!! Ты чего творишь?!
Соседи выглянули из-за перегородок. Женщина с верхней полки — рот открыла.
Я положила матрас обратно. Легла.
– Моё место. Мой билет. Ваше — наверху.
Он стоял над мной. Красный. Пиво стекало по ноге.
– Я тебя урою! Я в полицию!
– Пожалуйста. Заодно объясните, почему двое суток лежали на чужом месте.
Он открыл рот. Закрыл.
Повернулся. Пошёл к проводнику.
Я лежала. Сердце колотилось. Руки дрожали.
Но — я лежала. На своём месте. Впервые за сорок часов.
Проводник пришёл через десять минут.
– Женщина, на вас жалоба. Вы столкнули пассажира с полки.
– Он занимал моё место двое суток. Я четыре раза просила вас помочь. Вы отказались.
– Это не повод...
– Это повод. Я заплатила за нижнее место. Он лежал на нём без права. Я вернула своё.
Проводник смотрел на меня.
– Он может написать заявление.
– Пусть пишет. У меня тоже есть что написать. Про вас в том числе.
Он ушёл.
Геннадий сидел в коридоре. Злой, мокрый. Наверх так и не полез — остаток пути провёл на боковушке, которую ему уступили.
Я спала. Восемнадцать часов — на своём месте.
Прошло две недели.
Жалобу рассмотрели. Позвонили из РЖД — «приносим извинения». Проводнику — выговор. Мне вернули разницу в цене — тысячу восемьсот рублей.
Геннадий написал заявление в полицию. «Нападение», «телесные повреждения», «моральный ущерб».
Вызывали на опрос. Объясняла три часа.
Дело не завели — свидетели подтвердили: он занял чужое место, проводник бездействовал, я дважды суток пыталась решить мирно.
Но нервы потрепали.
Женщина с верхней полки — та, что «своих проблем хватает» — написала объяснительную в мою пользу. Сама. Не просила.
Позвонила потом:
– Вы молодец. Я бы не смогла.
Может, молодец. Может — дура. Могла бы терпеть ещё сутки. Приехала бы со сломанной спиной, но без заявления в полицию.
А могла бы — как сделала.
Не знаю, что правильно.
Но сорок часов на чужой полке, пока здоровый мужик храпит на твоей — это тоже неправильно.
Надо было стаскивать? Или терпеть — ещё сутки?