Олеська подняла на Веру изумлённые, наполненные искренним недоумение глаза. На самом деле за ней не наблюдалось пока ещё ровным счётом никаких особых явных грехов, поэтому она и не побоялась это сделать. Но, - разрази её гром, - она совершенно не понимала, о чём сейчас толкует Верка?.. И при чём здесь вообще её дядя Валера?.. Он-то с какого боку-припёку оказался втянутым в эту историю?.. Ведь их запутавшиеся отношения с Верой – только их личное дело, и с какой стати в них будут вмешиваться ещё и её родственники?..
- Я не понимаю…- пробормотала Олеська в полнейшем замешательстве.
- А что тут понимать-то?.. – осуждающе сдвинула светлые брови Вера. – Как ты могла?! Дядя Валера просил тебя никому не рассказывать о справочнике! Он специально тебя предупредил! А ты рассказала, и теперь у него из-за этого проблемы на работе!
Олеськины глаза, наверное, расширились от ужаса, - какого-то непостижимого, дикого, необузданного, почти животного ужаса, который постепенно охватывал всё её существо, останавливая сердце и подгибая дрожащие коленки. И она была сейчас настолько им парализована, что не в силах была даже вымолвить ни слова в своё оправдание.
- Как ты могла, Олеся? – строго продолжала отчитывать её Вера. На её лице не было ни капли мягкости, жалости или сочувствия к почти пришибленному состоянию стоящей перед ней девочки. – Ну, ладно, я – это я!.. И я как-нибудь переживу всё это! Но такой человек из-за тебя пострадал!.. Это не я, - это ты – самый настоящий предатель! Я от тебя такого не ожидала!
- Но я никому не рассказывала!.. – беспомощно пролепетала Олеська. – Вера, я никому не рассказывала!.. Только Ире и Кате, - но ведь насчёт них мы с вами договорились сразу!..
- Я точно знала, что это ты проболталась! – безапелляционно прервала Верка её слабое бормотание. – У меня есть свидетель! Есть человек, который всё слышал! И это он мне сказал! Потому что я сама никогда не подумала бы на тебя!
- Кто этот человек? – с трудом выдавила из себя Олеська.
- Этого я не могу тебе сказать! – отрезала Вера. – Я ему обещала! А я, в отличие от тебя, умею держать своё слово! – Эх, ты!.. – презрительно скривилась она. – Изображаешь из себя такую честную и принципиальную, что даже я тебе поверила, - а на самом деле!.. Я так жалею теперь о том, что познакомила тебя с дядей Валерой!.. Если бы ты только знала, что это за человек!.. И вот этого человека ты так подвела!.. И я сама чувствую себя виноватой перед ним, потому что это я познакомила его с тобой и тем самым помогла тебе его подставить!
Тяжесть этих страшных обвинений была настолько велика, что Олеська не находила в себе сил даже попытаться оправдаться. Она была сейчас не просто в шоке, - она находилась в жутком полуобморочном состоянии, глядя на всё это откуда-то со стороны. И она видела буквально сжавшуюся от ужаса и страха одиннадцатилетнюю девчонку, припёртую к стенке в прямом и переносном смысле, и почти потерявшую дар речи от всех этих ужасных и несправедливых обвинений, обрушившихся на неё. И при этом всё ещё не сдающуюся в душе и готовую защищаться до полной потери сознания. А рядом с ней стояла взрослая шестнадцатилетняя девушка, с неприступным и гордым видом отчитывающая её за преступление, которого она не совершала, и даже и не догадываясь при этом, что каждое её слово – это гвоздь в крышку гроба, в который отныне предстояло забиться несчастной мнимой предательнице. Потому что в те ужасные мгновения Олеська на все сто процентов была уверена в том, что попросту не переживёт этого позора.
Олеське доводилось читать книги о людях, которых несправедливо обвиняли в страшных грехах по лживому доносу, и в душе она всегда сочувствовала им и переживала за них. И вот теперь она оказалась на их месте. Но, если в старых добрых книгах всё обычно заканчивалось хорошо, и герою всеми правдами и неправдами удавалось доказать свою невиновность, то Олеська уже сейчас твёрдо знала, то это не её случай. Она уже сейчас заранее и на все сто процентов была уверена в том, что ей никогда не удастся отмыться от всей этой грязи и доказать, что она не совершала на самом деле того страшного предательства, в котором её ошибочно обвинили. Потому что существовало только её слово против слова того, кто её оклеветал. И Вера давно уже решила для самой себя, кому из них следует верить.
И Олеська тогда даже и не пыталась оправдываться и что-то доказывать, потому что считала, что это сейчас совершенно бессмысленно и бесполезно. Она лишь нашла в себе силы снова спросить:
- Кто тебе сказал, что это я?
- Господи, да какое это теперь имеет значение!.. – устало отмахнулась Вера, естественно, не понимая, насколько это на самом деле может быть важным. – Что сделано, то сделано!.. Слава Богу, что всё это закончилось более или менее нормально! Могло бы быть и хуже!.. Ладно, иди на урок! Сейчас уже звонок прозвенит!
Олеська могла бы сказать ей, что в действительности всё это имеет огромное значение, - и даже теперь. Потому что она точно знала: именно тот человек, который обвинил во всём её, и был на самом деле тем самым предателем. Олеська даже, разумеется, догадывалась о том, кто это может быть, потому что, к счастью, вариантов было не так уж и много. Ира или Катя… Только они были в курсе Олеськиного знакомства с Веркиным дядей. А если уж рассуждать логически, то Иру тоже можно было смело исключить из этого списка подозреваемых. Она была девочкой суровой, сухой, неэмоциональной и бесчувственной, но, в то же время, зная её достаточно хорошо, Олеська не считала её способной на столь явную подлость. Значит, оставалась только одна Катя. И на неё это было как раз очень даже похоже. И Олеська даже и не сомневалась в том, что она вполне могла сама кому-нибудь разболтать эту их тайну, а потом запросто и с лёгким сердцем обвинить во всём свою бывшую подругу…
Но Олеська слишком хорошо понимала, что ей никогда не удастся доказать это…
Последующие несколько дней были попросту вычеркнуты из Олеськиной жизни и стёрты из памяти. Она была настолько подавлена тяжестью этих выдвинутых против неё обвинений, что совершенно не реагировала на то, что творится вокруг. И больше всего Олеську в этой ситуации убивало осознание, что она не может ни с кем поделиться своей бедой. Но, - что делать!.. – подруг у неё больше не было, - да у неё и никогда-то их не было, и теперь она очень чётко это осознавала, - а рассказать о случившемся маме означало напугать и огорчить ещё и её… Тем более, что мама изначально была категорически против и Олеськиного увлечения милицией, и её дружбы со странной и непонятной старшеклассницей, против которой мама почему-то с самого начала была настроена резко отрицательно. И Олеське казалось, что, узнав о том, в какую страшную ситуацию попала её дочь, мама будет страдать и мучиться вместе с ней. И, поскольку она всегда была для неё единственным близким человеком, Олеська не желала, чтобы любимая мама лишний раз терзалась по вине своей непутной дочери, из непослушания совершившей такую страшную ошибку.
Итак, ей суждено было одной нести этот слишком тяжёлый для неё крест. И ничто в целом мире не могло облегчить её страдания…
Тогда Олеська совершенно искренне полагала, что будет терзаться и мучиться всю свою оставшуюся жизнь, не в силах забыть Веркины слова и успокоиться. Она твёрдо знала, что это несправедливое обвинение не даст ей покоя даже на смертном одре, поскольку, по её понятиям, воспоминания именно о таких событиях должны были мучить людей и не давать им спокойно уйти в мир иной…
На протяжении последующих нескольких недель, - и даже месяцев, - Олеська вела про себя многочасовые мысленные беседы с Веркой. И ей всегда удавалось привести в них настолько неоспоримые доказательства своей невиновности, что даже у Веры больше не оставалось никаких сомнений в том, что она не права. В этих мысленных разговорах Олеська умудрялась полностью оправдаться перед ней и даже выслушать её мольбы о прощении, а также вывести на чистую воду истинного виновника происшедшего и подвергнуть его совершенно заслуженному наказанию.
Но это были всего лишь мечты. На самом деле она не могла осмелиться даже просто подойти к девушке, бросившей ей в лицо такие ужасные обвинения; она не в силах была решиться даже просто поздороваться с ней, - не говоря уж ни о чём другом…
Но время шло. И понемногу все эти жуткие мысли как-то незаметно перестали терзать Олеськину слишком уж впечатлительную душу. Она смогла это пережить. И она даже сумела забыть обо всём. Ну, или почти обо всём…
Лишь три года спустя, повзрослев, поумнев, без сомнения, и научившись гораздо лучше владеть собой и своими чувствами, Олеся узнала через общих знакомых телефон Веры Головановой и решилась ей позвонить. Она вполне могла бы и не делать этого. Та история давно уже канула в Лету, и Олеся была уверена, что о ней давно все позабыли, включая и саму Веру. И даже она сама к тому времени давно уже не вспоминала об этом случае. И всё-таки те воспоминания, которые всё ещё оставались у неё, по-прежнему причиняли ей боль. Тихую, нудную и уже вполне привычную. И для того, чтобы избавиться от неё раз и навсегда, а также затем, чтобы окончательно похоронить все эти неприятные воспоминания и оставить их в далёком прошлом, Олесе всё-таки необходимо было объясниться с непосредственной виновницей её былых терзаний.
- Здравствуйте! – спокойно сказала она, когда на том конце провода сняли трубку. Ведь она, в конце концов, давно уже не была той слишком впечатлительной вспыльчивой девчонкой, совершенно не умеющей держать себя в руках. По крайней мере, ей искренне хотелось так думать. – Позовите, пожалуйста, Веру! – попросила она свою невидимую собеседницу.
- Это я, - ответила та, явно не догадываясь, кто может ей сейчас звонить.
- Вера, это Олеся Комарова, - представилась Олеська. – Помнишь меня?
- Да, помню, - отозвалась Вера, и её голос при этом прозвучал несколько удивлённо. Она до сих пор иногда появлялась в школе, хотя давно уже закончила её, - забегала проведать старых друзей, - и иногда даже встречалась там с Олеськой, но та никогда не только не предпринимала никаких попыток помириться с ней, а, напротив, всегда проходила мимо с независимым и гордым видом, не желая даже здороваться. Насколько, правда, могла судить сама Олеся, Вера давно уже не держала на неё зла. Для неё прошлое давно уже осталось в прошлом, и она считала, что вспоминать о нём не стоило. Просто Веру, как потом выяснилось, всегда удивлял тот факт, что Олеська ведёт себя так, словно это сама Вера причинила ей какое-либо зло, а не наоборот.
И вот теперь этот странный звонок… Она его, разумеется, совершенно не ожидала и не понимала, что этой девочке может быть нужно от неё, - да ещё спустя столько лет…
- Вера, ты помнишь наш последний разговор? – спокойно проговорила Олеся. – Тогда я не стала ничего доказывать тебе, потому что знала, что ты мне всё равно не поверишь. Но с тех пор прошло уже несколько лет, и ты сама понимаешь, что сейчас для меня уже нет никакого смысла врать тебе! Я никому не рассказывала тогда про этот справочник! Ты обвинила меня несправедливо!
На этот раз пришла Верина очередь лишиться дара речи. Во-первых, она полагала, что эта давнишняя история давно уже была всеми позабыта и похоронена, и Вера никак не думала, что Олеся может помнить о ней до сих пор и, по всей видимости, всё ещё переживает. А во-вторых, - и Олеся уловила это чисто интуитивно, - но на этот раз Вера сразу же безоговорочно поверила её словам. Потому что действительно не имело никакого смысла звонить спустя столько лет и снова лгать…
- Олеся, прошло уже столько времени… - растерянно проговорила Вера. – Тогда я была уверена в том, что это ты! Мне сказал об этом один человек, и я считала, что ему можно доверять!
Даже теперь, спустя столько лет, Олеся не смогла удержаться, чтобы не задать этот мучивший её все эти годы вопрос:
- Кто этот человек?
- Ну, какое это теперь уже имеет значение?.. – попыталась отмахнуться от неё Вера.
- Очень даже большое! – заявила Олеся. – Потому что именно этот человек на самом деле и разболтал всем обо всём, а потом обвинил в этом меня! А ты с готовностью поверила ему, даже ни на миг не допуская мысли о том, что я ни в чём не виновата!
- Да, наверное, - вынуждена была согласиться с нею Вера. Олеся полагала и даже надеялась на то, что она испытывала сейчас хотя бы лёгкое чувство вины перед ней за свои подозрения, но при этом Вера по-прежнему не понимала, зачем нужно теперь, спустя столько лет, ворошить прошлое. Она ведь попросту не догадывалась о том, как много это для Олеси когда-то значило. А возможно, значит и до сих пор, - ведь не зря же она позвонила ей теперь, спустя столько лет…
- Ты обвинила во всём меня! – сказала ей Олеся. – Даже и не попыталась разобраться в ситуации, - просто обвинила – и всё, - потому что тебе так было проще! А ты вообще тогда хотя бы на мгновение задумалась о том, что это для меня значило? Да я чуть руки на себя тогда не наложила!.. А ты теперь преспокойно спрашиваешь, какое всё это теперь имеет значение!..
- Господи, Леся, но ведь я даже и не догадывалась, что для тебя это так серьёзно! – почти испуганно вскричала Вера. Видимо, Олеськин взволнованный голос, - а сдержать свои эмоции ей так и не удалось, несмотря на все старания, - лучше всяких доказательств подтверждал, что она сейчас говорила правду. И Вера, похоже, даже испугалась в какой-то степени, - правда, несколько запоздало, к сожалению. Хотя она по-прежнему не понимала, зачем сейчас вообще нужно говорить об этом?..
- Для меня это тогда было очень серьёзно! – подтвердила Олеся. – После того, как ты обвинила меня в предательстве, я вообще не знала, как мне жить дальше с этим! Неужели ты тогда не видела, что я за человек? Мне было всего одиннадцать, зато ты-то была уже достаточно взрослой, чтобы научиться разбираться в людях! Неужели тебе не понятно было, что я, скорее, умерла бы, чем предала вас?
- Леся, ну, я, разумеется, видела, что ты очень принципиальная и порядочная, но мне сказали, что это ты!.. – с тяжёлым вздохом повторила Вера. – И я поверила! У меня просто не было никаких оснований не верить этому человеку! Но, Олеся, я ведь вовсе даже и не собиралась тогда порывать с тобой всякие отношения, как это получилось на деле! Конечно, я обиделась на тебя, но я полагала, что, несмотря ни на что, мы с тобой по-прежнему будем дружить! Ты сама после того разговора начала сторониться меня, и я полагала, что это как раз потому, что ты чувствуешь себя виноватой!
В ответ Олеська лишь невесело рассмеялась.
- Я не просто сторонилась тебя, - я тебя тогда смертельно боялась! Боялась опять услышать от тебя подобные обвинения и снова не суметь оправдаться! Но я действительно ни в чём не виновата ни перед тобой, ни перед твоим дядей!
- Я верю тебе, Леся, но ведь теперь уже ничего не изменишь! – снова вздохнула Вера, и Олеська неожиданно поняла, что она права. Действительно, прошло уже слишком много времени, и теперь все её слова уже ничего особого не значили. Даже для самой Олеськи на самом деле это давно уже потеряло к тому времени всякий смысл, и не понятно было, чего она вообще конкретно рассчитывала добиться этим своим звонком?..
Всё попросту прошло. И Олеся, наконец, поняла это, признала и могла теперь оставить в прошлом.
- Ладно, - чуть подумав, обронила она. Теперь ей уже не терпелось закончить этот разговор и повесить трубку. – В принципе, я просто хотела, чтобы ты знала, что я тогда была ни в чём не виновата! Прощай!
- Леся, подожди!.. – воскликнула вдруг Вера. Насколько Олеся могла судить, она чувствовала себя одновременно и виноватой, и ошарашенной, и даже чем-то слегка напуганной. – Какой у тебя телефон? Давай как-нибудь встретимся с тобой и поговорим по-человечески!
- Нет! – решительно оборвала её Олеся. Когда-то общение с Верой так много значило для неё, но не сейчас. Было уже слишком поздно. И она не желала больше ни встречаться с ней, ни разговаривать, ни даже вообще ещё когда-нибудь в жизни слышать о ней. Теперь, когда ей удалось, наконец-то, похоронить всю эту историю в своей душе, её детская дружба с Верой умерла вместе с ней.
- Прощай! – холодно обронила Олеся и повесила трубку.
На этот раз всё действительно закончилось.
И Олеся больше никогда об этом не вспоминала.