Галина Петровна стояла у окна и смотрела, как во дворе играют дети. Её внук Максимка катался на самокате — том самом, который она подарила ему на день рождения. Мальчик смеялся, и это был единственный звук в последние месяцы, который грел душу.
— Вы живёте у нас уже шесть месяцев, — голос невестки Кристины прозвучал за спиной. — Пора бы начать скидываться на коммуналку.
Галина Петровна обернулась. Кристина стояла в дверях кухни, прислонившись к косяку. На ней был домашний костюм цвета мокрого асфальта, волосы собраны в небрежный пучок. Красивая женщина, надо признать. Игорь всегда умел выбирать.
— Конечно, — Галина Петровна кивнула. — Сколько нужно?
— Пять тысяч в месяц. Плюс за эти шесть — тридцать. Итого тридцать пять.
Галина Петровна медленно прошла к столу, где лежала её сумка. Пенсия — четырнадцать тысяч. Из них половину она уже отдавала на продукты, потому что как-то неловко получалось просто так есть чужой хлеб. Оставалось семь тысяч. На лекарства уходило три. На внука она откладывала тысячи полторы — игрушки там, книжки. Оставалось две с половиной.
— Я подумаю, как лучше сделать, — сказала она.
— Мама, ну вы же понимаете, — Кристина прошла на кухню, включила чайник. — Игорь получает неплохо, но всё-таки. Коммуналка сейчас дорогая. Свет, вода, отопление. Вы же пользуетесь всем этим.
Да, она пользовалась. После того как в её квартире прорвало трубу, а ремонт оценили в сумму, которую она не заработает и за пять лет, Игорь предложил переехать к ним. Временно, конечно. Пока не разберутся с квартирой. Только вот разбираться никто особо не спешил.
— Я понимаю, Кристина. Правда.
— Вот и хорошо. А то я уж думала, неудобный разговор получится.
Кристина заварила себе кофе — из дорогой банки, которую прятала в верхнем шкафу. Галина Петровна знала, что не должна эту банку трогать. Как знала, что не должна включать телевизор после девяти вечера, потому что Кристине нужна тишина. Что нельзя стирать свои вещи вместе с их — у Кристины аллергия на другой порошок. Что в холодильнике есть полка, куда руки лучше не протягивать.
За шесть месяцев она выучила все правила. Их было много.
Вечером Игорь пришёл поздно. Пахло от него табаком и чем-то ещё — может, парфюмом коллеги, может, просто городом. Он поцеловал Кристину в макушку, взъерошил волосы Максиму и только потом заметил мать.
— Привет, мам. Как дела?
— Хорошо, Игорёк.
Она не стала говорить про коммуналку. Не при Кристине. Да и вообще — зачем расстраивать сына? У него своя семья, свои заботы. Она понимала это ещё тогда, когда он женился. Мужчина должен выбирать между матерью и женой. И правильно, что выбирает жену.
Только вот раньше не надо было выбирать. Раньше она жила отдельно, и всё было проще.
Галина Петровна лежала на раскладушке в комнате Максима — ему отдали детскую, а она спала здесь же, за шкафом. Мальчик сопел во сне. Иногда что-то бормотал, ворочался. Она привыкла засыпать под эти звуки. Даже стало как-то уютно.
Квартира была двухкомнатная. Игорь с Кристиной в спальне, Максим в детской, а она вот так — за шкафом. Временно.
Утром Галина Петровна проснулась в шесть. Привычка. Раньше в это время надо было собирать Игоря в школу, потом — самой на работу бежать. Теперь работы нет, Игорь взрослый, а привычка осталась.
Она тихо встала, сложила раскладушку, умылась. На кухне заварила себе чай — самый дешёвый, в пакетиках, который покупала сама. Кристинин кофе она не трогала.
Достала тетрадку, в которой вела учёт своим деньгам. Четырнадцать тысяч пенсия. Семь отдаёт на еду. Три на лекарства — давление шалит, сердце побаливает. Полторы на внука. Остаётся две с половиной.
Пять тысяч на коммуналку. Плюс тридцать за полгода.
Она посмотрела на цифры и поняла, что даже если перестанет покупать лекарства и откладывать на внука, всё равно не хватит. Надо будет влезать в те деньги, что лежат на книжке. На похороны отложены. Сто двадцать тысяч — это всё, что у неё есть кроме пенсии.
Галина Петровна закрыла тетрадь.
— Бабуль, а ты чего так рано? — Максим вышел на кухню, растрёпанный, в пижаме с динозаврами.
— Привыкла, зайчик. Иди умывайся, я тебе кашу сварю.
— Мама говорит, что каша — это невкусно.
— Твоя мама умная женщина, но иногда каша нужна. Растёшь ведь.
Мальчик фыркнул, но пошёл умываться. Галина Петровна поставила варить овсянку. Кристина не любила, когда она хозяйничала на кухне, но до подъёма невестки оставался час. Можно успеть.
Максим ел кашу, болтая ногами под столом.
— Баб, а когда ты от нас уедешь?
Галина Петровна замерла с чашкой чая в руках.
— Ты хочешь, чтобы я уехала?
— Нет! — мальчик испугался. — Просто мама вчера папе говорила, что тебе надо свою квартиру делать. И что ты долго у нас.
— Понятно.
— А ты не уезжай, ладно? Мне с тобой хорошо.
Она погладила внука по голове. У него были волосы, как у Игоря в детстве — жёсткие, торчат во все стороны.
— Посмотрим, зайчик.
Днём Галина Петровна пошла в пенсионный фонд. Узнать, можно ли как-то увеличить пенсию. Может, какие-то доплаты положены. Ей объяснили, что доплаты есть только для тех, кто старше восьмидесяти или является инвалидом. Ей шестьдесят семь.
Потом зашла в свою квартиру. Та самая, с прорванной трубой. Здесь пахло сыростью и чем-то затхлым. На стенах расползалась плесень. Сантехник, которого она вызывала три месяца назад, сказал, что менять надо всю разводку. Двести тысяч минимум.
У неё было сто двадцать.
Галина Петровна постояла посреди комнаты, где прожила тридцать лет. Вот здесь стоял диван, на котором спал маленький Игорь. Вот у окна — её швейная машинка, она шила на ней и халаты для больницы, и школьную форму сыну. Вот в углу — шкаф, который они с мужем купили на первую зарплату.
Теперь всё это свалено в угол, накрыто плёнкой.
Она закрыла дверь и поехала обратно.
Вечером Кристина спросила:
— Ну что, мама, с деньгами определились?
— Определилась. Отдам послезавтра, как пенсию получу.
— Вот и отлично. А то я уж переживать начала.
Игорь молчал, уткнувшись в телефон.
Послезавтра оказалось сегодня быстрее, чем Галина Петровна ожидала.
Она получила пенсию в восемь утра — четырнадцать тысяч ровно. Постояла у банкомата, глядя на купюры в руке. Потом достала из сумки конверт, отсчитала пять тысяч и запечатала. На конверте написала: «Коммуналка. Ноябрь».
Вечером положила его на кухонный стол, когда Кристина кормила Максима.
— Вот, держи.
Невестка взяла конверт, пересчитала деньги прямо при ней. Губы шевельнулись — считала.
— Мам, а где остальное?
Галина Петровна почувствовала, как холодеет затылок.
— Какое остальное?
— Ну вы же полгода жили. Шесть месяцев по пять — это тридцать тысяч. Тут только пять.
— Кристин, я думала... по месяцам буду отдавать. Сейчас пять, в следующем месяце ещё пять...
— Мам, ну вы серьёзно? — невестка поставила сковородку на плиту громче, чем нужно. — Мы вам полгода давали жить бесплатно, из своего кармана платили. А теперь вы хотите ещё полгода растянуть? То есть получается, мы год будем из-за вас в минусе сидеть?
— Я не думала, что...
— Вот именно, что не думали. — Кристина обернулась. На щеках выступили красные пятна. — А мы думали. Мы каждый месяц эти пять тысяч где-то находили. Игорь премию в сентябре не получил — кризис на работе. Я вообще в декрете сижу, денег не приношу. Максиму на секции платить надо. Но мы молчали, потому что понимали — у вас форс-мажор.
Галина Петровна опустилась на стул.
— У меня четырнадцать тысяч пенсия.
— Ну и? У вас же квартира есть. Сдавайте.
— Там трубу прорвало. Надо ремонт делать. Двести тысяч.
— Тогда продавайте, — Кристина развела руками. — Купите что-нибудь попроще, на окраине. Останется ещё и на жизнь.
— Это единственное, что у меня есть.
— Мам, ну а у нас что есть? Мы тоже не богатеи. Мы тоже в ипотеке живём, между прочим. Двадцать лет ещё платить.
Максим перестал есть и смотрел на них обеих широкими глазами.
— Кристин, давай не при ребёнке.
— При ребёнке, не при ребёнке... Максим, иди в комнату.
— Но я не доел...
— Иди, сказала!
Мальчик сполз со стула и побежал. Хлопнула дверь.
Кристина села напротив, положила руки на стол. Пальцы у неё были ухоженные, с маникюром — бледно-розовым, аккуратным. Галина Петровна посмотрела на свои — узловатые, с тёмными пятнами, ногти коротко острижены.
— Послушайте, мам. Я вас не выгоняю. Но давайте честно. Вы здесь уже полгода. Мы потеснились, отдали вам место. Я молчала, когда вы переставляли мои вещи на кухне. Молчала, когда вы Максиму кашу варили, хотя я просила не надо — у него от овсянки высыпает. Молчала, когда вы бельё развешивали не так, как я привыкла.
— Я старалась помогать...
— Мам, мне ваша помощь не нужна. Мне нужно, чтобы в моём доме я сама решала, как что делать. Понимаете? Это моя территория. Мой ребёнок. Мой муж.
Последние два слова прозвучали особенно чётко.
Галина Петровна кивнула. Горло перехватило, но она не заплакала. Не при ней.
— Хорошо. Я поняла.
— Вот и отлично. Тогда давайте так: вы до конца месяца ищете вариант, куда переехать. Или ремонт делаете, или к кому-то из подруг, или снимаете что-то. А деньги за коммуналку отдадите, когда сможете. По тысяче в месяц — идёт?
— Идёт.
Кристина встала, взяла конверт.
— Я не злая, мам. Просто надо понимать границы.
Когда невестка ушла, Галина Петровна сидела на кухне ещё минут двадцать. Потом встала, налила себе воды, выпила таблетку от давления. Села обратно.
Игорь пришёл в десятом часу. Она услышала, как он разговаривает с Кристиной в спальне — голоса приглушённые, но интонации различимы. Кристина объясняла, Игорь что-то возражал, потом замолчал.
Через пять минут он вышел на кухню.
— Мам, ты не спишь?
— Не сплю.
Он сел рядом, потёр лицо ладонями.
— Слушай, Крис сказала... про деньги.
— Сказала.
— Ты не переживай. Мы что-нибудь придумаем.
Галина Петровна посмотрела на сына. Ему было тридцать восемь. Волосы на висках тронула седина. Под глазами залегли тени — работал много, уставал.
— Игорёк, а ты хочешь, чтобы я уехала?
Он замер.
— Мам...
— Просто скажи честно. Хочешь?
Он молчал долго. Потом выдохнул:
— Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Понимаешь? Чтобы у тебя было своё место, где ты не за шкафом спишь. Где ты не думаешь, можно ли тебе чай лишний попить или нет.
— Это не ответ.
— Мам...
— Игорь. Да или нет.
Он опустил голову.
— Крис очень переживает. Она говорит, что ей некомфортно. Что ты... что ты вмешиваешься в воспитание Максима.
— Я кашу сварила.
— Я знаю. Но у него правда аллергия.
— Он всё съел. И ничего не высыпало.
— Мам, не в этом дело.
Галина Петровна встала, подошла к окну. За стеклом горели окна соседних домов — квадраты жёлтого света в темноте.
— Значит, хочешь.
— Я не хочу, чтобы ты уехала обиженная. Я хочу, чтобы мы нашли решение, которое устроит всех.
— Такого не бывает, Игорёк.
Она обернулась. Сын сидел, сгорбившись, и смотрел в пол.
— Когда твой отец умер, тебе было пятнадцать. Помнишь, как я три года на двух работах вкалывала, чтобы ты институт закончил? Помнишь, как я отказалась от квартиры побольше, потому что решила, что лучше тебе на свадьбу отложить?
— Мам, не надо...
— Я не попрекаю. Я просто хочу, чтобы ты понимал. Я всю жизнь делала выбор в твою пользу. А теперь ты делаешь выбор в пользу Кристины. И это правильно. Так и должно быть.
Игорь поднял голову. Глаза покраснели.
— Мам, ну что мне делать? Скажи, что мне делать?
Она подошла, положила руку ему на плечо.
— Ничего. Живи со своей семьёй. Я справлюсь.
На следующий день Галина Петровна позвонила Людмиле — подруге, с которой вместе в больнице работали. Людмила жила одна в трёшке, дети давно разъехались.
— Люд, можно я у тебя недельку поживу? Пока квартиру в порядок не приведу.
— Галь, да конечно! Приезжай хоть сейчас. Только у меня, сама знаешь, бардак...
— Ничего. Я помогу разобрать.
Вечером она собрала вещи. Две сумки — больше и не было. Максим стоял в дверях детской и смотрел.
— Бабуль, ты правда уезжаешь?
— Ненадолго, зайчик.
— А когда вернёшься?
Галина Петровна присела перед внуком на корточки, взяла его за руки.
— Скоро. Обязательно скоро.
Мальчик уткнулся ей в плечо. Она погладила его по спине, почувствовала, как собственное горло сжимается в комок.
— Я буду по тебе скучать, — прошептал Максим.
— И я по тебе.
Игорь вызвался отвезти её на такси, но она отказалась. Села в маршрутку на углу, сумки поставила рядом. Водитель покосился — мол, чего старушка с багажом, но ничего не сказал.
Пока ехала, смотрела в окно. Город плыл мимо — серые дома, огни витрин, люди на остановках. Где-то там, в одном из этих домов, у неё была квартира. С плесенью на стенах и прорванной трубой. Со сломанной жизнью внутри.
У Людмилы правда был бардак. Но Галина Петровна не обращала внимания. Разложила раскладушку в углу гостиной, повесила свои вещи в шкаф.
— Галь, а что с квартирой твоей? — спросила Людмила за чаем.
— Не знаю пока.
— Слушай, а может, кредит возьмёшь? На ремонт?
— Люд, мне шестьдесят семь. Кто мне кредит даст?
— Ну... не знаю. Может, Игорь поручителем станет?
Галина Петровна промолчала. Попросить Игоря быть поручителем — значит, связать его обязательствами ещё на несколько лет. Значит, дать Кристине ещё один повод сказать, что свекровь — обуза.
— Не, — сказала она. — Сама как-нибудь.
Ночью не спалось. Лежала, смотрела в потолок, считала. Сто двадцать тысяч на книжке. Двести нужно на ремонт. Восьмидесяти не хватает. Если совсем экономить — можно за год накопить. Может, чуть больше.
Год жить у Людмилы?
Она представила и поняла, что не сможет. Людмила — хороший человек, но у каждого свои привычки. Через месяц они начнут друг другу мешать. Через два — раздражать. Через три — ненавидеть.
Надо что-то другое.
На следующее утро Галина Петровна пошла в агентство недвижимости.
Агентство оказалось на первом этаже панельной девятиэтажки. Вывеска — «Ваш дом», буква «д» отвалилась, висела на одном шурупе.
Внутри пахло кофе и пылью. За столом сидела девушка лет тридцати, красила ногти ярко-розовым лаком.
— Здравствуйте, — Галина Петровна остановилась в дверях. — Я по поводу квартиры.
— Продать или купить? — девушка не подняла головы.
— Сдать.
Теперь посмотрела. Оценивающе, быстро.
— Где находится?
— Кирова, сто двадцать три.
— Район неплохой. Состояние?
— Требует ремонта.
— Насколько?
Галина Петровна замялась.
— Серьёзного.
Девушка закрутила флакон с лаком, достала планшет.
— Покажете?
Они поехали вместе. По дороге девушка представилась — Оксана — и объяснила, что без осмотра ничего обещать не может.
У подъезда Галина Петровна замедлила шаг. Не была здесь почти неделю. Странное чувство — будто возвращаешься в прошлую жизнь, которая уже не твоя.
Поднялись на четвёртый этаж. Оксана морщилась от запаха сырости, который начинался ещё в подъезде.
Квартира встретила их холодом и тишиной.
— О господи, — Оксана остановилась в коридоре. — Это всё после залива?
— Да.
— Когда был?
— Полгода назад.
Оксана прошлась по комнатам. Фотографировала стены, потолок, пол. В ванной присела на корточки, постучала по плитке.
— Тут всё менять надо. И трубы тоже.
— Я знаю.
— Сколько вы хотите за аренду?
— Не знаю. Сколько можно?
Оксана задумалась.
— В таком состоянии... Тысяч пятнадцать. Максимум. И то если найдём студентов или кого-то совсем без денег.
Пятнадцать тысяч. Галина Петровна быстро посчитала в уме. Год — сто восемьдесят. Плюс её пенсия — ещё двести сорок. Четыреста двадцать. Хватит на ремонт и ещё останется.
— А если я сначала сделаю косметический ремонт? Хотя бы обои переклею, плесень уберу?
— Тогда можно тысяч двадцать пять просить. Может, тридцать.
— Хорошо, — Галина Петровна кивнула. — Я подумаю.
Вечером она сидела на раскладушке у Людмилы и считала. Снова и снова. Цифры не менялись. Чтобы сделать косметический ремонт, нужно тысяч шестьдесят. У неё на книжке — сто двадцать. Останется шестьдесят. Этого хватит на три месяца жизни, если совсем экономить.
Риск.
Но если не рискнуть сейчас, то когда?
На следующий день она позвонила бригадиру, которого нашла по объявлению. Армянин Гарик приехал через час, посмотрел квартиру и назвал цену — семьдесят тысяч.
— Дорого, — сказала Галина Петровна.
— Бабуля, у тебя тут не ремонт нужен, а реанимация. Семьдесят — это я ещё дёшево говорю.
Торговались двадцать минут. Сошлись на шестидесяти пяти.
— Но аванс половину, — сказал Гарик. — Иначе не начинаем.
Тридцать две с половиной тысячи. На книжке останется совсем мало.
— Когда начнёте?
— Хоть завтра.
— Завтра, — Галина Петровна протянула руку. — Договорились.
Ремонт занял месяц. Каждый день она приезжала, смотрела, как рабочие сдирают обои, меняют трубы, заделывают трещины. Гарик оказался честным — не тянул деньги, работал быстро.
Когда всё закончилось, квартира выглядела почти как новая. Пахло краской и свежей штукатуркой. Галина Петровна стояла посреди комнаты и не верила, что это её дом.
Оксана привела первых жильцов через неделю. Молодая пара — он программист, она дизайнер. Посмотрели, покивали, сказали, что берут.
— Тридцать тысяч в месяц, — сказала Оксана. — Плюс коммуналка отдельно.
Договор подписали в тот же день.
Первые деньги пришли десятого числа. Галина Петровна сидела на раскладушке и смотрела на экран телефона. Тридцать тысяч. Её тридцать тысяч.
Людмила заглянула в комнату.
— Галь, чего ты такая?
— Деньги пришли. За квартиру.
— Ну вот видишь! Я же говорила, что всё получится.
Галина Петровна улыбнулась. Слабо, но улыбнулась.
Теперь нужно было решить главное — где жить самой. Снимать квартиру на свою пенсию и деньги от аренды? Можно. Но тогда на накопления почти ничего не останется.
Она открыла сайт с объявлениями. Комнаты, однушки, студии. Цены кусались. Всё, что можно было снять за разумные деньги, находилось на окраине или в полуподвальных помещениях.
— Слушай, — Людмила села рядом. — А может, ты пока здесь поживёшь? Ну, ещё месяца три-четыре? Пока не накопишь нормально?
— Люд, я не могу. Ты же сама устала уже.
— Да какая устала! Мне даже веселее стало. А то одна как пень сижу.
Галина Петровна посмотрела на подругу. Людмила улыбалась, но в глазах читалась усталость. Нет, нельзя так больше.
— Спасибо тебе, — она обняла Людмилу. — Но я найду что-то своё.
Нашла через два дня. Объявление в местной газете — женщина искала соседку в двухкомнатную квартиру. Семь тысяч в месяц, коммуналка пополам.
Позвонила. Договорились о встрече.
Женщину звали Вера Николаевна, ей было семьдесят два. Квартира на втором этаже хрущёвки, чистая, с запахом мяты и старых книг.
— Я вдова, — сказала Вера Николаевна за чаем. — Дочка в Москве живёт, внуки там же. Одной скучно.
Они проговорили два часа. О жизни, о детях, о том, как трудно стареть в мире, который несётся вперёд и не оглядывается назад.
— Я вас беру, — сказала Вера Николаевна. — Если вы согласны.
— Согласна.
Переехала на следующей неделе. Те же две сумки. Только теперь не в гости, а домой. Пусть не совсем свой, но дом.
Игорь приезжал раз в неделю. Привозил Максима. Мальчик обнимал бабушку и не хотел отпускать.
— Бабуль, а когда ты к нам вернёшься?
— Не знаю, зайчик. Может, и не вернусь.
— Почему?
Как объяснить ребёнку, что взрослые не всегда могут жить вместе? Что любовь не всегда равна близости? Что иногда лучшее, что ты можешь сделать для своих близких — это отпустить их?
— Потому что у каждого должен быть свой дом, — сказала она. — Свой уголок.
Игорь стоял в стороне и молчал. Галина Петровна видела, как он борется с чем-то внутри. Хотела подойти, обнять, сказать, что всё хорошо. Но не стала. Он взрослый мужчина. Пусть сам разбирается.
Перед уходом он передал конверт.
— Мам, это тебе.
— Что это?
— Просто возьми.
Дома она открыла. Внутри — двадцать тысяч и записка: «Прости. Я не знал, как по-другому».
Галина Петровна сложила деньги обратно. Завтра отдаст. Или нет — положит на книжку для Максима. На будущее.
Вечером она сидела на кухне с Верой Николаевной и пила чай с мятой.
— Знаете, — сказала Вера Николаевна, — я тридцать лет с мужем прожила. И только после его смерти поняла, что никогда не была по-настоящему одна. Всегда кто-то рядом. Сначала родители, потом муж, потом дети. А теперь вот — одна. И знаете что? Это не так страшно, как я думала.
Галина Петровна кивнула.
— Да. Не так страшно.
За окном стемнело. Где-то в другом конце города сын укладывал спать внука. Невестка готовила ужин. Жизнь шла своим чередом. И это было правильно.
А она сидела здесь, в чужой квартире, которая постепенно становилась своей, и думала о том, что впереди ещё столько времени. Времени, которое принадлежит только ей.