Телефон лежал на тумбочке рядом с капельницей. Маленький, в синем чехле с трещиной — Лена уронила его ещё в марте и всё собиралась поменять чехол, да так и не собралась. Сейчас она смотрела на этот телефон и не могла заставить себя взять его в руки.
За окном палаты шёл дождь. Мелкий, осенний, без всякого намерения останавливаться. Где-то в конце коридора плакал новорождённый — тонко, надрывно, как котёнок. Лена прислушалась. Не её. Её девочка спала в соседней комнате, в прозрачном боксе, маленькая и красная, с носиком-пуговкой и сжатыми кулачками. Акушерка сказала: «Богатырь, только в юбке». Три сто пятьдесят. Лена тогда засмеялась и заплакала одновременно.
Это было два часа назад.
Теперь нужно было позвонить Игорю.
Она взяла телефон. Экран мигнул — сели батарейки, потому что Лена в схватках зачем-то всё время обновляла новостную ленту, как будто в мире что-то могло произойти важнее того, что происходило с ней. Нашла зарядник, воткнула в розетку у изголовья. Подождала, пока высветится хотя бы пятёрка.
Игорь не отвечал.
Она позвонила ещё раз. Длинные гудки. Потом ещё раз.
На четвёртом звонке трубку взяли.
— Алло? — сказал женский голос.
Лена не сразу поняла, что произошло. Переспросила:
— Игорь?
— Игорь в душе, — сказал голос. — Что-то передать?
Тишина. Лена слышала, как где-то там, в телефоне, работает телевизор. Тихо, фоном. И ещё — звук воды. Шум душа.
— Кто это? — спросила Лена.
— Меня зовут Катя. А вы кто?
Лена смотрела в потолок. Белый, в трещинке над окном. Капельница тихонько капала.
— Я жена, — сказала она.
Пауза. Потом голос — другой теперь, осторожный:
— Подождите, я его позову.
Лена ждала. Слышала, как женщина крикнула: «Игорь, тебя!» — и шум воды стих. Потом шаги. Потом шорох.
— Лен? — Игорь взял трубку. — Ты как? Ты же ещё вчера говорила, что не скоро...
— Я родила, — сказала Лена. — Три часа назад. Девочка.
Молчание. Долгое.
— Лена, я...
— Кто это была?
Ещё одна пауза. Лена считала секунды.
— Это рабочий вопрос, — сказал Игорь наконец. — Коллега. Мы обсуждали проект, засиделись допоздна, она осталась, потому что далеко ехать. На диване. Ничего такого.
— В одиннадцать ночи, — сказала Лена.
— Лен, ты только что родила, сейчас не время...
— А когда время? — Голос у неё был очень спокойным. Она сама удивилась. — Через неделю? Через месяц? Когда ты успеешь придумать что-нибудь получше?
— Я приеду.
— Не нужно.
— Лена.
— Игорь, я только что родила твою дочь. Мне сейчас не до тебя. Мне сейчас нужно лежать, отдыхать и кормить ребёнка. Ты приедешь завтра, к десяти, на выписку. Мы поговорим дома.
Она нажала отбой.
Телефон остался в руке. Лена смотрела на него, потом положила на тумбочку и закрыла глаза. За окном всё шёл дождь. Плакал чужой ребёнок в конце коридора. Капала капельница.
Потом Лена открыла глаза, нажала кнопку вызова медсестры и попросила принести дочку.
***
Её звали Маша. Это они решили ещё летом, когда Лена была на пятом месяце и Игорь ещё каждый вечер приходил домой к семи, и они лежали на диване и придумывали имена, и смеялись, и Лена клала его руку себе на живот, когда девочка начинала толкаться.
Маша спала у Лены на груди и сопела носом-пуговкой.
Лена не спала. Она лежала и думала — не про Игоря, не про Катю, не про то, что теперь будет. Это всё подождёт. Она думала про маму, которой нет уже три года. Думала, как позвонила бы ей сейчас, первой, раньше Игоря, и мама взяла бы трубку, не на четвёртом звонке, а на первом, и сказала бы: «Ну как ты, солнышко?» — и Лена бы расплакалась, и мама бы тоже, и они бы говорили полчаса ни о чём, и это было бы лучшее в жизни.
Но мамы не было. И Игорь был где-то с Катей.
Лена прижала Машу чуть крепче. Та сморщилась во сне, но не проснулась.
— Привет, — сказала Лена тихо. — Это я. Твоя мама.
***
Домой они приехали через четыре дня. Игорь пришёл к выписке с букетом — белые хризантемы, Лена их не любила, он знал, — и с розовым воздушным шаром, к которому была привязана маленькая плюшевая мышь. Шар улетел с парковки, пока Лена пристёгивала кресло. Они оба смотрели, как он поднимается в серое октябрьское небо.
— Символично, — сказала Лена.
Игорь ничего не ответил.
Ехали молча. Маша спала в кресле. Игорь вёл машину, смотрел на дорогу, иногда бросал взгляд в зеркало на дочь. Лена смотрела в окно.
Дома было убрано. Лена это заметила сразу — слишком убрано, так, как бывает, когда человек готовился к чему-то тяжёлому и занимал руки. В холодильнике был борщ, котлеты, нарезанный хлеб.
— Ты готовил, — сказала Лена.
— Я хотел, чтобы тебе не нужно было сразу...
— Спасибо.
Она покормила Машу, положила её спать и вышла на кухню. Игорь сидел за столом, обхватив кружку обеими руками. Кофе давно остыл.
— Ну? — сказала Лена. Она присела напротив.
— Лен, я не знаю, с чего начать.
— С правды. Это самое простое место.
Он посмотрел на неё. Глаза у него были красные — или не спал, или плакал, или и то и другое.
— Это не первый раз, — сказал он.
Лена ожидала этого. И всё равно в груди что-то дёрнулось.
— Как давно?
— С весны.
— С весны. — Она повторила это слово, примерила его к себе. Весна. Она тогда ходила с животом, ездила на курсы подготовки к родам, возила Маше приданое в машине. — Пока я была беременная.
— Я знаю, что это не оправдание...
— Это не оправдание, — согласилась Лена. — Расскажи мне про неё.
— Лена...
— Расскажи. Сколько ей лет? Кто она?
Игорь помолчал.
— Двадцать восемь. Она аналитик в нашем отделе. Пришла в феврале.
— Красивая?
— Лена, зачем...
— Я спрашиваю.
— Да. Красивая.
Лена кивнула. Встала, налила себе воды. Выпила стоя, у окна. За окном была детская площадка — качели, горка, лавочки. Пусто в такую погоду.
— Ты её любишь? — спросила она, не оборачиваясь.
Долгая пауза.
— Не знаю, — сказал Игорь наконец.
— Это честно, — сказала Лена. — Хуже было бы «нет».
Она обернулась. Посмотрела на него — на этого человека, которого знала двенадцать лет, которому варила кофе и с которым спорила из-за ремонта, и который держал её за руку в операционной, когда удаляли аппендикс, и который плакал на свадьбе у друга и делал вид, что не плакал.
— Что ты хочешь? — спросила она.
— Я хочу семью, — сказал он. — Я хочу Машу. Я хочу нас.
— А Катю?
Он не ответил.
— Значит, тебя всё устраивало как есть, — сказала Лена. — Семья дома и она в стороне.
— Нет. Я понимаю, что так нельзя.
— Понимаешь теперь. Потому что я позвонила и она взяла трубку.
— Лена, я понимал и раньше. Мне было стыдно. Я хотел прекратить, но...
— Но не прекращал, — закончила она. — С весны по октябрь, Игорь. Это полгода.
Маша закричала из комнаты — тихо сначала, потом громче. Лена вышла, взяла её, покормила. Сидела на кровати в темноте, слушала, как дочь причмокивает, и думала о чём-то совершенно постороннем — о том, что надо купить новые шторы в детскую, что эти пропускают слишком много света. Потом вернулась на кухню.
Игорь не двинулся с места.
— Я не знаю, что дальше, — сказала Лена. — Мне нужно время. Я не буду принимать никаких решений сейчас, потому что сейчас я устала и у меня четырёхдневная дочь. Но ты должен понять кое-что.
— Что?
— Если ты остаёшься, ты остаёшься полностью. Не один ногой здесь, другой там. Полностью. Это значит — она заканчивается. Сразу, не постепенно, не «нам нужно поговорить» растянуть на месяц. Сразу.
— Я понимаю.
— И это значит, что я буду об этом помнить. Всегда. Я не обещаю тебе, что когда-нибудь забуду. Это нечестно было бы — обещать.
— Я знаю.
— И если ты не можешь, то лучше скажи сейчас. Потому что я справлюсь. Это тяжело, мне страшно, но я справлюсь. Лучше сейчас, чем через год.
Игорь смотрел на неё.
— Я хочу остаться, — сказал он. — Лена, я хочу остаться.
— Тогда иди спать, — сказала она. — Маша в шесть будет орать. Утром поговорим ещё.
***
Через две недели Лена поехала к подруге. Оля жила на другом конце города, в трёшке с мужем и двумя котами. Лена приехала с Машей в коляске, они сели на кухне, Оля сварила кофе и достала печенье.
— Ну рассказывай, — сказала Оля.
Лена рассказала. Без слёз — она уже всё выплакала, в первые дни, по ночам, пока Маша спала. Рассказала про звонок, про голос в трубке, про разговор на кухне.
Оля слушала, не перебивая. Потом сказала:
— И что ты решила?
— Пока ничего. Мы разговариваем.
— Он продолжает с ней общаться?
— Говорит, нет. — Лена подула в кружку. — Я не проверяю. Я не хочу быть человеком, который проверяет телефон.
— Это же не про доверие, это про...
— Оль, я знаю. Но я не могу жить так. Если я начну проверять — это конец, просто медленный. Или я верю ему, или нет. Третьего не дано.
Оля помолчала.
— Ты его простила?
— Нет, — сказала Лена. — И не знаю, прощу ли. Но я пытаюсь понять. Это разные вещи.
— Как он?
— Старается. — Лена усмехнулась. — Готовит. Встаёт ночью с Машей, хотя я ему говорю, что не надо, он же работает. Вчера пылесосил в одиннадцать вечера.
— Пылесосил?
— Я тоже удивилась. — Лена поставила кружку. — Он виноват и знает, что виноват, и пытается это как-то... загладить пылесосом. Я не знаю, смеяться или плакать.
— А ты как?
Лена посмотрела на коляску, где Маша спала, сунув кулачок в рот.
— Я думаю о маме, — сказала она тихо. — Мама бы сказала... она бы сказала что-то простое. Что-нибудь вроде «не дури, семья дороже». Или наоборот — «не терпи, ты заслуживаешь лучшего». Зависело бы от настроения. — Она улыбнулась. — Я скучаю, что мне некому позвонить. Некому первой. Понимаешь?
— Понимаю, — сказала Оля. Взяла её руку. — Можешь мне звонить.
— Я знаю. Спасибо.
За окном у Оли была другая детская площадка — и там кто-то катался на качелях. Девочка лет семи, в красной куртке, высоко, почти горизонтально. Лена смотрела на неё.
— Маша тоже будет так кататься, — сказала она.
— Ещё как будет.
— Лет через семь.
— Быстро пройдёт.
— Говорят. — Лена снова взяла кружку. — Оль, расскажи мне что-нибудь про себя. Я хочу послушать про что-нибудь другое.
***
Ночью, когда Маша поела и снова уснула, а Игорь спал, Лена сидела в кресле у окна. Не зажигала свет. Просто сидела и смотрела на улицу — фонарь, пустая дорога, один припаркованный автобус.
Она думала о том дне в роддоме. О том, как лежала и ждала, пока появятся хоть какие-то проценты зарядки. О том, как набирала его номер и думала — сейчас он возьмёт трубку, скажет «ну как ты?», она скажет «родила», и он скажет «еду», и всё будет хорошо.
И как женский голос сказал: «Алло?»
Она не злилась сейчас. Злость ушла — или затихла, или просто трансформировалась во что-то другое, менее острое и более тяжёлое. Что-то, что придётся носить долго.
Маша вздохнула во сне. Лена обернулась — дочь лежала в кроватке, раскинув руки, абсолютно доверчиво. Как будто мир точно безопасен.
«Я постараюсь», — подумала Лена.
Неизвестно кому. Маше, может быть. Или маме. Или себе.
Встала, поправила одеяло, тихонько вышла обратно в гостиную. Легла рядом с Игорем — осторожно, с края, не касаясь. Он повернулся во сне, потянулся к ней рукой.
Лена лежала и смотрела в потолок.
***
Разговор был через месяц. Не тот — не про Катю. Про другое.
Они купали Машу. Это была их ежевечерняя процедура — Игорь держал, Лена мыла, Маша смотрела на них серьёзными тёмными глазами. Потом Лена заворачивала её в полотенце с капюшоном в форме зайца и несла в комнату, и Игорь шёл следом.
— Она на тебя похожа, — сказал Игорь.
— Нос твой.
— Нос мой, — согласился он. Смотрел, как Лена надевает на Машу ползунок. — Лена, я хочу спросить.
— Спрашивай.
— Ты думала — что будет дальше? У нас?
Лена застегнула последнюю кнопку, взяла Машу на руки. Та немедленно зажала в кулачок прядь её волос.
— Думала, — сказала Лена.
— И?
— И не знаю. — Она переложила дочь на плечо. — Я не знаю, Игорь. У меня нет ответа. Мне с тобой сейчас и хорошо, и больно одновременно. Это странное чувство.
— Понимаю.
— Нет, не понимаешь. Ты не можешь понять это изнутри. Но это нормально. — Она посмотрела на него. — Я не ухожу. Пока не ухожу. Это не значит, что всё хорошо. Это значит, что я ещё смотрю.
— На что смотришь?
— На тебя. На то, кто ты есть. — Маша дёрнула волос, Лена поморщилась. — Потихоньку разжимай пальцы, малыш.
Игорь осторожно разжал Машины пальцы. Маша недовольно пискнула и тут же схватилась снова.
— Упрямая, — сказал он.
— В тебя.
Он засмеялся. Негромко. Лена тоже улыбнулась — помимо воли, краем губ.
— Лена, — сказал он. — Я знаю, что это мало. Но я правда... я правда пытаюсь.
— Я вижу, — сказала она. — Я вижу, что пытаешься. Это важно.
Она пошла укладывать Машу. Игорь остался в дверях, смотрел.
***
Прошло три месяца.
Однажды вечером Лена сидела с телефоном и смотрела на список контактов. Палец завис над именем «Мама». Она не удаляла его никогда — просто было как-то невозможно нажать на крестик.
Нажала.
Не крестик. Имя.
Гудки. Один. Два. Три. Четыре.
«Абонент недоступен».
Конечно, недоступен.
Лена убрала телефон. Маша лежала рядом на ковре и серьёзно изучала погремушку — брала её в рот, потом откладывала, потом снова брала. Игорь что-то делал на кухне, звенели тарелки.
— Мам, — сказала Маша.
Лена замерла. Посмотрела на дочь.
— Что?
— Ма, — сказала Маша. Или не сказала — скорее выдала случайный звук, она ещё не умела говорить, три месяца это просто гуление.
Но Лена всё равно подняла её, прижала, уткнулась носом в тёплое темечко.
— Привет, — сказала она. — Это я.
Маша схватила её за ухо.
— Ай, — сказала Лена. И засмеялась.
***
Вечером она позвонила Оле.
— Алло? — сразу взяла трубку Оля. — Лен, как ты?
— Нормально, — сказала Лена. — Просто так звоню. Соскучилась.
— Я рада. Как Маша?
— Схватила меня за ухо и не отпускала минут пять. Я думала, оторвёт.
— Это любовь.
— Это точно. — Лена вышла на балкон. Там было холодно, декабрь, но воздух был чистый, со снегом. — Оль, слушай, как ты на Новый год? Вы к родителям едете?
— Нет, в этом году дома. А что?
— Может, вместе отметим? У нас, с детьми, никуда не ехать?
— Я за. Серёжа тоже обрадуется, он по Игорю скучает.
— Хорошо. Я скажу Игорю.
Она помолчала секунду. Потом сказала:
— Оль.
— Что?
— Ничего. Просто... спасибо.
— За что?
— Что взяла трубку.
Пауза. Потом Оля сказала, мягко:
— Лена, я всегда беру трубку. Ты же знаешь.
— Знаю, — сказала Лена. — Знаю. Это хорошо.
За балконом шёл снег. Первый в этом году — мягкий, медленный, как будто никуда не торопился. Лена постояла ещё немного, глядя на него, потом вернулась в тепло.
В комнате Маша гулила. Игорь что-то отвечал ей — серьёзно, как будто она понимала каждое слово. Лена остановилась в дверях и слушала.
— Это называется снег, — говорил Игорь. — Снег. Скоро на санках поедем, вот увидишь. Ты любишь санки?
Маша сказала «агу».
— Она говорит — любит, — сообщил Игорь.
— Она говорит «агу», — поправила Лена.
Он обернулся. Смотрел на неё.
— Ты слышишь «агу», — сказал он. — Я слышу «люблю санки».
Лена вошла в комнату. Опустилась рядом с ними на ковёр.
— Ладно, — сказала она. — Пусть будет «люблю санки».
Маша потянулась обеими руками — вперёд, к ним обоим, не разбираясь, к кому именно.
Лена взяла её за одну руку. Игорь — за другую.
Снег шёл за окном, медленный и белый, первый снег в этом году.