«Я сама выбрала свой жизненный путь, я была дочерью для своего отца», - говорила Майя Каганович в редких интервью.
После опалы отца от неё ушёл муж, оставив с двумя детьми. Она не жаловалась. Тридцать лет кормила и стирала, водила полуслепого старика на прогулки, готовила к печати четырнадцать тысяч страниц его воспоминаний.
Старик пережил жену, брата, приёмного сына, всех товарищей по Политбюро, и в последний час рядом был единственный человек, который от него не отрёкся.
Но прежде, читатель, перенесёмся на сто лет назад, в деревню с чудным названием Кабаны.
Киевская губерния, конец XIX века...
В семье прасола Моисея Кагановича, мелкого торговца, который скупал скот и гнал его на киевские бойни было тринадцать детей. Шестеро из них не дожили до совершеннолетия (и это считалось делом обычным). Сам Лазарь вспоминал:
«Жили очень бедно, ютились в хибаре, где раньше был сарай. Все семь человек спали в одной комнате на лавках».
Историк Рой Медведев, правда, утверждал, что Каганович-старший был весьма зажиточным человеком, числился купцом первой гильдии и поставлял заодно с мясом ещё и лес. Где правда? Мы этого уже не узнаем. Деревня Кабаны после чернобыльской аварии попала в зону отчуждения, и от неё не осталось ни одного дома (а когда-то, в 1935-м, Каганович лично приезжал в родное село, и оно было переименовано в «Кагановичи», ненадолго, как выяснилось).
Старший брат Михаил первым из братьев вступил в партию большевиков в 1905 году. Через шесть лет следом за ним в партию пришел Лазарь. Брат устроил его в Киеве рабочим на склад металлолома, а оттуда семнадцатилетний парень перешёл на обувную фабрику.
Работал он сапожник, стал агитатором, а к двадцати годам ещё и подпольщиком. К 1914 году этот сапожник уже входил в Киевский комитет большевистской партии. Читатель, возможно, удивится, но именно обувная мастерская стала для молодого Кагановича и школой, и партийной ячейкой, он вербовал рабочих прямо у верстака.
После революции карьера пошла вверх с такой скоростью, что у иного закружилась бы голова. Гомель, Туркестан, секретарем ЦК он стал в тридцать лет. Сталин приметил его рано и, как вскоре выяснилось, не ошибся. Каганович оказался исполнителем и человеком редкой преданности. Молотов потом скажет о нём коротко и ёмко:
«Он среди нас был сталинистом двухсотпроцентным».
Лазарь и не спорил. Именно он, по свидетельству историков, первым в партии стал называть Сталина «вождём» (и этого ему не забыли ни соратники, ни потомки).
В 1930-м Каганович стал хозяином Москвы, первым секретарём Московского комитета партии. Метрополитен, который строили при нём, двадцать лет носил его имя. Он ночами ходил по городу, выбирая, что сносить, а что оставить (позже оправдывался: «Говорят, будто я разрушал ценности, это вранье»). И в те же годы рядом с ним оказалась Мария Приворотская, член партии с 1909-го, агитатор и профсоюзный деятель. Они поженились тихо, родилась дочь Майя, потом усыновили мальчика Юрия (Майя сама выбрала себе братика в детском доме, куда ездила с матерью).
1 июля 1941 года, на десятый день войны, в здании Совнаркома свёл счёты с жизнью Михаил Каганович, старший брат, который когда-то привёл Лазаря в партию. По воспоминаниям самого Лазаря, записанным писателем Феликсом Чуевым, Сталин показал ему бумагу с показаниями на Михаила, который якобы «якшался с правыми».
— Это ложь, - ответил Лазарь. - Мой брат Михаил, большевик с 1905 года, верен партии, верен ЦК и верен Вам, товарищ Сталин.
— Ну а как же показания? - спросил вождь.
— Показания бывают неправильные, - отрезал Каганович и попросил очную ставку.
Вызвали свидетелей. Михаил, услышав обвинения, бросился на них с кулаками: «Вы врёте!»
Ему сказали, мол, подожди в приёмной, а мы пока обсудим. Он вышел, и через минуту его не стало. По словам Лазаря, брат «решил, что в следственную тюрьму не пойду. Лучше так».
Двенадцать лет спустя (уже после того, как Сталина не стало) Берия напишет Маленкову, что показания на Михаила Кагановича были клеветническими, выбитыми на допросах. Лазарь «проявил выдержку» (так потом напишут биографы) и продолжил работать.
Нарком путей сообщения военного времени (должность, на которой ошибка стоила эшелонов с людьми) оказался на своём месте. Сосед по дому на Фрунзенской набережной Вулых вспоминал, как бывал у старого Кагановича в гостях:
«Ему было уже за девяносто, но рукопожатие оставалось крепким, моя ладонь тонула в его руке».
Человек, который гонял поезда по стране в сорок первом, и в глубокой старости не утратил хватки, только зрение подвело.
Жену Марию Каганович похоронил в 1961-м. Ей было шестьдесят шесть лет. На Новодевичьем кладбище место дали только после личного звонка Хрущёва (да и то с неохотой, ведь Каганович к тому времени уже числился врагом партии). Больше с женщинами у него отношений не было.
Приёмного сына Юрия не стало в 1976 году (Кагановичу было восемьдесят три). Молотов ушёл в 1986-м, Маленков в 1988-м. Лазарь Моисеевич остался последним из сталинского Политбюро, и это уже никого не волновало.
Последние годы Каганович провёл в квартире №384 дома 50 по Фрунзенской набережной. Каждый день выходил во двор, играл в домино и лото с соседями-пенсионерами, а они и понятия не имели, с кем сидят за столом.
Однажды он вызвал врача из районной поликлиники. Молодая женщина несколько раз назвала его «гражданин Казанович». Старик вспылил:
— Не Казанович, а Каганович. Мою фамилию когда-то знал весь Советский Союз!
Врач, судя по всему, не поверила.
В последние пятнадцать лет жизни он почти ослеп, но продолжал писать мемуары, написал четырнадцать тысяч страниц от руки, по специальному трафарету. Надиктовывать отказывался, не доверял никому.
В 1980-х, когда до него добрались перестроечные журналисты, он ни о чём не сожалел.
«Мы виноваты в том, что пересолили», - сказал о репрессиях, и это, пожалуй, весь объём покаяния, который от него можно было услышать.
А в июле 1991-го, за месяц до путча, узнав о планах перехода к рыночной экономике, проворчал:
«Рынок будет планировать. Смехота!»
25 июля 1991 года Лазаря Кагановича не стало, он ушёл из жизни в своей квартире. До распада страны, в руководстве которой он находился с первых дней, оставалось пять месяцев.