Роман нашёл чек в кармане её куртки случайно. Ювелирный магазин, семнадцать тысяч, дата вчерашняя. А Лейла говорила, что весь день просидела дома с температурой.
Он стоял в прихожей, держал этот маленький бумажный прямоугольник двумя пальцами и чувствовал, как пол под ногами делается мягким, ненадёжным. Из кухни пахло жареным луком и чем-то сладким, ванильным. Лейла готовила. Напевала что-то без слов.
– Ром, ужин через десять минут! Руки мой!
Он сунул чек в задний карман джинсов. И пошёл мыть руки.
Познакомились они в сентябре, на дне рождения общего приятеля. Роману к тому моменту исполнился сорок один год, и полтора года он жил один в двухкомнатной квартире на Ленинградской. После развода со Светланой квартира стала слишком тихой. Посуда в сушилке стояла днями, потому что одному человеку хватает одной тарелки и одной кружки. По вечерам он мастерил полки и табуретки в маленькой комнате, которую превратил в мастерскую. Стружка на полу, запах свежего дерева, радио бубнит. Так и жил.
Лейла подошла к нему сама. Ей было двадцать девять, чёрные волосы до лопаток, зелёные глаза и такой яркий маникюр, что Роман сразу посмотрел на её ногти, а потом уже на лицо.
– А вы почему грустный такой? Праздник же!
– Я не грустный. Я, это самое... задумчивый.
Она засмеялась. У неё был быстрый, звонкий смех, от которого хотелось улыбнуться в ответ. Весь вечер они проговорили на балконе. Она работала администратором в салоне красоты, любила корейские сериалы и жила с подругой в съёмной однушке.
– Ненавижу эту однушку, – призналась она, ковыряя вилкой оливку. – Стены тонкие, соседи орут. Мечтаю о нормальном жилье, знаете?
Роман кивнул. Ему было приятно, что красивая молодая женщина хочет с ним разговаривать. Что смотрит в глаза, а не в телефон. Что смеётся его неуклюжим шуткам.
Через неделю они пошли в кино. Через две, на прогулку в парк. А через месяц Лейла переехала к нему.
Быстро? Конечно. Но когда тебе сорок один и полтора года единственный голос в квартире принадлежит радиоведущему, ты не задаёшь лишних вопросов. Ты просто открываешь дверь.
Мать позвонила на третий день после переезда Лейлы.
– Сынок, а это правда, что у тебя девушка поселилась?
– Мам, ну... да. А что?
– Зинка с пятого этажа видела, как она чемоданы заносила. Четыре штуки, говорит. Четыре чемодана, сынок. Это ж не в гости, это на постоянку.
Вера Павловна была женщиной невысокой, полной, с седыми волосами, собранными в тугой пучок. Очки на цепочке, тапочки с помпонами, и привычка начинать каждый серьёзный разговор с вздоха. Она жила в соседнем доме, через двор, и знала всё обо всех. Не из любопытства. Просто мир был для неё как большая коммунальная кухня: все на виду, все друг другу не чужие.
– Мам, я взрослый мужик. Справлюсь.
– Кто спорит. Взрослый. Только вот помнишь, как дед говорил? «Не та жена, что красиво стелет, а та, что утром не жалеет».
– Это ты к чему?
– Ни к чему, сынок. Каша стынет, пойду.
И повесила трубку. А Роман стоял посреди кухни и чувствовал, как раздражение поднимается откуда-то из живота к горлу. Потому что мать, конечно, хотела как лучше. Но он-то знал Лейлу уже целый месяц. Целый месяц! Этого хватит, чтобы понять человека.
Правда?
Первый месяц совместной жизни прошёл как медовый. Лейла готовила каждый вечер: борщ, котлеты, блинчики с творогом. В квартире появились занавески с цветочным узором, ароматические свечи и мягкий плед на диване. Пахло корицей и домом. Роман приходил с завода, разувался и чувствовал, как внутри что-то тёплое разливается.
– Котик, я тут подушки новые присмотрела, – говорила Лейла, листая телефон, поджав ноги на диване. – Две тысячи всего. Можно?
– Ну, бери.
– А ещё плед нужен в спальню. Этот тонкий, мёрзну ночами.
– Бери и плед.
Она чмокала его в щёку и тут же начинала оформлять заказ, постукивая ногтями по экрану. Ногти у неё всегда были длинные и яркие. В тот месяц, кажется, бордовые.
Подушки, плед, потом новая сковородка, потом комплект постельного белья, потом «котик, у меня сапоги совсем развалились, не могу же я босиком ходить». Каждая покупка маленькая. Каждая логичная. Но Роман как-то вечером открыл банковское приложение и обнаружил, что за месяц потратил на сорок тысяч больше обычного.
Сорок тысяч. Его зарплата на заводе составляла шестьдесят восемь.
Он закрыл приложение и ничего не сказал. Потому что Лейла в этот момент принесла ему чай с лимоном и села рядом, положив голову ему на плечо.
– Ром, мне так хорошо с тобой. Ты самый лучший.
И какие тут сорок тысяч. Правда?
К ноябрю Лейла подняла тему ремонта.
– Солнышко, ну посмотри на эти обои! Им сто лет. И кафель в ванной треснутый. Стыдно подруг позвать!
– Ну, обои да... но ремонт, это самое, дорого сейчас.
– А кредит? Все берут. Маленький, тысяч триста. За два года выплатим, и квартира как новенькая будет. Наша квартира, Ромочка.
Она произнесла «наша квартира» так легко, так что Роман не заметил, как это слово вошло в их обиход. Наша квартира. Наша ванная. Наша спальня. Хотя квартира была записана на него. Только на него.
Он думал два дня. Ходил по заводу, крутил гайки, смотрел в стену. Бригадир спросил, всё ли в порядке. Роман ответил, что да. Конечно.
На третий день поехал в банк.
А вечером позвонила мать.
– Сынок, слышала, ты кредит берёшь?
– Мам, откуда ты... Зинка с пятого?
– Не важно откуда. Ты что делаешь-то? Вы даже не расписаны. Она тебя доит, сынок. Как корову. Постепенно, по капельке.
Роман стиснул телефон так, что побелели костяшки.
– Мам, хватит. Я прошу тебя. Хватит.
– Когда женщина любит, она не считает чужие метры, сынок. Запомни.
– Я сказал хватит!
Он нажал отбой. Руки мелко тряслись. Лейла выглянула из спальни, волосы собраны в небрежный пучок, на лице маска из чего-то зелёного.
– Это мама была? Опять ругала?
– Нет. Всё нормально.
– Котик, не переживай. Она привыкнет ко мне. Все мамы сначала ревнуют.
Она обняла его, и от неё пахло огуречным кремом и чем-то цветочным. И он поверил. Потому что хотел верить.
В тот вечер он не перезвонил матери. И на следующий день тоже. И через неделю. Вера Павловна звонила каждый вечер ровно в восемь, он видел «мама» на экране и не брал трубку. Через двенадцать дней она перестала звонить.
Кредит одобрили на триста двадцать тысяч. Ремонт начался в декабре. Лейла нашла бригаду, выбрала плитку, обои, смеситель. Роман только платил. Приходил с работы в пыльную квартиру, где стены ободраны до бетона, а по полу тянулись провода, и шёл спать к Борису на раскладушку.
Борис жил этажом ниже. Сорок четыре года, худой, с залысинами, вечно в рабочей робе, даже дома. Они с Романом работали на одном заводе уже девять лет. Не друзья, скорее. Товарищи. Из тех, кто выручит молча и вопросов не задаст.
Но в тот вечер Борис задал вопрос.
– Слушай, Ром. Ты сам-то хотел этот ремонт?
– В смысле?
– В прямом. Ты сам решил? Или она?
Роман замолчал. Раскладушка скрипнула под его весом.
– Мы вместе решили.
– Ага. Вместе. Ёлки-палки, Ром, ты ж инженер. Посчитай: плитка итальянская, смеситель за сорок тысяч, обои моющиеся. Это не ремонт для жизни. Это ремонт для продажи.
– Ты чего несёшь?
– Ничего. Забудь. Чай будешь?
Роман пил чай и смотрел на свои руки, на мозоли, на трещину на большом пальце, которая не заживала с октября. Борис включил телевизор, и они молча просидели до полуночи.
А ремонт тем временем «дорожал». Сначала бригада нашла проблемы с проводкой. Потом обнаружилось, что трубы надо менять. Потом Лейла решила, что встроенная кухня лучше обычной. Триста двадцать тысяч закончились к середине января, и Роман доложил ещё восемьдесят из накоплений.
Тех самых накоплений, которые он откладывал три года. На всякий случай. На чёрный день.
Чёрный день, кажется, уже наступил. Но Роман этого ещё не понял.
В феврале Лейла начала разговор про машину.
Не прямо. Она никогда не просила прямо. Сначала рассказала, как устала ездить на маршрутке. Потом показала в телефоне фотографию подруги на новом кроссовере. Потом вздохнула и сказала, что вот бы иметь машину, «хотя бы маленькую, не дорогую».
– Ну, это самое... может, летом посмотрим? Когда кредит немного выплатим.
– Конечно, котик. Летом так летом. Я ж не настаиваю.
И улыбнулась. Зелёные глаза, белые зубы, родинка на левой щеке. Роман улыбнулся в ответ, но где-то глубоко, под рёбрами, шевельнулось что-то тревожное. Мелкое, как рыбья кость в горле. Не больно, но мешает.
Через неделю Борис позвал его покурить на лестницу. Роман не курил, но вышел. Борис затянулся, посмотрел куда-то в стену и сказал:
– Я твою Лейлу вчера видел. В «Каштане», на Мира. Она там сидела с мужиком каким-то.
Тишина. В подъезде капала вода из крана этажом выше.
– С каким мужиком?
– Откуда я знаю с каким. Лет тридцать пять, костюм, часы блестят. Сидели через стол, смеялись. Она его за руку трогала.
– Это, наверное, коллега. Или родственник.
– Ром, я ж не лезу. Сказал и сказал. Ты взрослый мужик.
– Вот именно.
Роман вернулся в квартиру. Лейла смотрела сериал на ноутбуке в наушниках. На экране мелькали корейские лица, слышался приглушённый диалог.
– Ты где была вчера днём?
– На работе, где ж ещё. А что?
– Ничего. Просто спросил.
Она пожала плечами и вернулась к сериалу. А Роман сел на кухне, где всё новое и блестящее, где итальянская плитка и моющиеся обои, и подумал, что Борис ошибся. Обознался. В «Каштане» полумрак, легко перепутать.
Показалось перепутал.
Я, знаете, сама видела пять таких историй в нашем доме. Моя соседка Галина пережила похожее с братом: умный мужик, руки золотые, а влюбился и будто ослеп. Потом два года долги выплачивал. И всегда одно и то же: окружающие видят, а человек не хочет видеть. Потому что одиночество страшнее правды. Потому что пустая квартира по вечерам давит сильнее, чем кредит.
Но вернёмся к Роману.
Переписку он нашёл случайно. Так всегда бывает, правда? Не ищешь, а находишь.
Лейла ушла в душ и оставила телефон на кухонном столе. Экран вспыхнул уведомлением: «Динка: ну чооо, как твой лопух? дал на машину?»
Роман прочитал это и не сразу понял. Лопух. Какой лопух. Потом дошло, и в ушах зазвенело, будто кто-то ударил по жестяному ведру.
Он взял телефон. Код он знал, Лейла сама сказала при нём, четыре единицы, «чтоб не забыть».
Открыл чат с Динкой. Прокрутил вверх.
«Лопух мой ваще покладистый. Кредит взял без вопросов. Щас ремонт доделаем, потом машину выбью, потом свадьба. После свадьбы пол квартиры моё по закону )))»
«Динк, мне иногда его даже жалко. Он добрый. Но тупой.»
«Жалко у пчёлки, подруга. Действуй.»
Из ванной доносился шум воды. Лейла что-то напевала, глухо, за закрытой дверью.
Роман положил телефон обратно. Точно на то же место, экраном вниз. Отошёл к окну. За окном февральские сумерки, фонарь освещал парковку, ветер гнал позёмку по асфальту. Ему стало холодно, хотя батареи грели на полную.
Потом вспомнил: мать говорила что-то про корову. «Доит по капельке». И Борис: «Ремонт для продажи». И чек из ювелирного, который до сих пор лежал в заднем кармане джинсов, потёртый на сгибах.
Лейла вышла из ванной в махровом халате, волосы завёрнуты в полотенце.
– Котик, что ты такой хмурый? Устал?
– Устал. Да.
– Бедненький мой. Иди, я чай заварю.
Она чмокнула его в висок. Губы мокрые, тёплые. Пахло шампунем с кокосом.
Роман сел за стол и пил чай, который она заварила. Смотрел, как она сушит волосы, наклонив голову. Чёрные пряди падали вниз, и она перебирала их пальцами с бордовым маникюром. Красивая. По-настоящему красивая.
И он подумал: может, она шутила? В переписке. Подруги часто так болтают, хвастаются, преувеличивают. Может, Лейла просто хотела выглядеть крутой перед Динкой. А на самом деле любит.
Может?
Той ночью он не спал. Лежал на спине, смотрел в потолок, слушал, как Лейла дышит рядом, ровно и спокойно. На потолке полоска света от фонаря, и когда ветер качал ветку за окном, полоска дёргалась, будто нервный тик.
И вспомнил Светлану. Первую жену.
Они прожили вместе шесть лет. Тихо, без скандалов, но и без огня. Светлана была учительницей начальных классов: тихий голос, русая коса, привычка поправлять очки двумя пальцами. Готовила простую еду, не просила дорогих вещей, по вечерам проверяла тетрадки на кухне. Когда уходила, забрала только фотоальбом и старый чайник, который привезла из родительского дома.
– Квартира твоя, Рома, – сказала она тогда, стоя в дверях с чемоданом. – Мне не нужно чужого.
Он промолчал. Стоял и смотрел, как она спускается по лестнице, и слушал стук её каблуков, который становился всё тише. Не побежал, не окликнул. Просто закрыл дверь.
Полтора года прошли в тишине. А потом появилась Лейла с четырьмя чемоданами и смехом, от которого хотелось улыбаться.
Светлана ушла, не взяв ничего.
Лейла пришла, чтобы взять всё.
И вот эта мысль, чёткая и холодная, пришла к нему в три часа ночи. Он повернулся на бок. Лейла чуть слышно причмокнула во сне.
Роман закрыл глаза и решил: утром поговорит.
Но утром Лейла приготовила блинчики с клубничным джемом, и на кухне было тепло и сладко, и она смеялась, рассказывая про клиентку в салоне, которая хотела покраситься в синий, а получился зелёный.
– Представляешь? Зелёная! Как лягушка! Орала на весь салон, а потом заплакала, и мы все вместе заплакали, потому что ну правда зелёная!
Она хохотала, запрокинув голову, и Роман тоже засмеялся. И подумал: ну какая корыстная. Вон, блинчики печёт в семь утра. Смеётся по-настоящему. Подруге написала ерунду, с кем не бывает.
Разговор отложил. На потом. Потом превратилось в неделю. Неделя в две.
А в начале марта он сам предложил ей расписаться.
– Лейл, – сказал он за ужином, глядя в тарелку. – Ну... Может, в ЗАГС сходим?
Тарелка была белая, новая, из того сервиза, который Лейла выбрала в январе. Шестнадцать предметов, четыре тысячи.
– Что? – она замерла с вилкой на полпути ко рту. – Ты серьёзно?
– Ну... да. Серьёзно.
Она вскочила. Обежала стол. Обхватила его шею руками, и он почувствовал запах её духов, что-то цветочное, тяжёлое. И как ускоренно колотится её сердце, прижатое к его груди.
– Да! Конечно да! Зайка мой!
Она целовала его в щёки, в лоб, в нос, быстрыми мокрыми поцелуями, и он подумал: вот. Видишь. Любит. Мать ошиблась. Борис ошибся. Переписка это ерунда. Любит.
В тот вечер они выбирали дату подачи заявления. Лейла хотела побыстрее. «Зачем тянуть, котик? Мы же точно знаем, что хотим быть вместе». Выбрали двадцатое марта.
До двадцатого оставалось шестнадцать дней.
На четырнадцатый день Борис поймал его в раздевалке после смены.
– Ром, сядь.
– Да что случилось?
– Сядь, говорю.
Роман сел на лавку. От робы пахло машинным маслом и металлом. Борис стоял перед ним, худой, с серьёзным лицом, и доставал из кармана телефон.
– Ты мне потом скажешь спасибо или по морде дашь. Мне без разницы. Но ты должен это видеть.
Экран. Скриншоты. Тот же чат Лейлы с Динкой, но более поздние сообщения.
«Динка, он предложил!!! Сам!!! Без намёков!!! Я в шоке»
«Умничка, поздравляю. После свадьбы полгода потерпи и подавай. Половина хаты твоя»
«Хата двушка на Ленинградской, район хороший. Риелтор сказала, такие уходят за шесть лямов. Три мне, три ему. Плюс всё, что вложила в ремонт, могу через суд вернуть»
«Динк, я боюсь немного. А вдруг он нормальный окажется и я пожалею?»
«Лейка, ты опять? Нормальный не нормальный, а деньги лишними не бывают. Действуй по плану.»
Борис убрал телефон.
– Это мне девчонка одна скинула. Из салона, где твоя работает. Она эту Динку знает, они в одном чате сидят. Случайно увидела и обалдела.
Роман смотрел на свои руки. Мозоли, трещина на пальце. Рабочие руки, которые крутят гайки по десять часов в день. Которые строгают дерево по вечерам. Которые взяли кредит на триста двадцать тысяч, чтобы отремонтировать квартиру для женщины, которая считает его лопухом.
– Ром, ты чего? Ром!
– Нормально. Нормально всё. Дай посижу.
Борис сел рядом. Молча. В раздевалке гудели трубы, кто-то хлопнул дверью в коридоре, издалека доносился грохот пресса.
Десять минут они сидели так.
Потом Роман встал, застегнул куртку и поехал домой.
В квартире пахло чем-то новым. Лейла переставила мебель в маленькой комнате, той самой, где раньше была мастерская Романа. Его верстак стоял в коридоре, прислонённый к стене. Ящик с инструментами уже переехал в прихожую. Рубанок, стамески, уровень.
– Солнышко, я тут подумала, – Лейла вышла из комнаты с тряпкой в руках. – Нам же гардеробная нужна. А ты свои доски можешь в гараж перенести. Там места полно.
Она говорила это так легко. Как про подушки и сковородку. Как про кредит.
Роман посмотрел на верстак. Этот верстак он собрал сам, из дубовых досок, которые купил на базе три года назад. Три вечера шлифовал, два покрывал лаком. На нём вырезана дата: 14.08.2023. Первая вещь, которую он сделал после развода.
– Ром? Ты слышишь? Перенесёшь?
– Слышу.
– Ну и отлично! Я уже гардеробную планирую. Представляешь, туда вся моя одежда поместится, и ещё место останется!
Она улыбалась. Та же родинка на щеке, тот же яркий рот. Красивая. Чужая.
Роман молча повесил куртку и прошёл на кухню. Открыл холодильник, достал кефир, налил в стакан. Руки не тряслись. Странно, но руки были спокойные.
– Лейл, я ужинать не буду. Не голодный.
– Как скажешь, котик. Тебе разогреть на потом?
– Не надо.
Ужин в тот вечер был тихим. Лейла ела и листала телефон. Роман сидел и смотрел на неё, на её пальцы с тёмным лаком на ногтях, на то, как она подносит вилку ко рту и одновременно читает что-то на экране. За окном темнело, и в стекле отражались два силуэта за столом: мужчина и женщина. Как нормальная пара. Как семья.
– Лейл.
– М?
– Мне надо тебе сказать кое-что.
Она подняла глаза. В зрачках отразился свет кухонной лампы.
– Что случилось, зайка?
– Тебе надо съехать.
Тишина. Холодильник загудел. На стене тикали часы, те самые, которые он повесил в октябре, когда она переехала.
– Что? – переспросила она тихо. – В смысле «съехать»?
– В прямом. Собрать вещи и уехать.
– Ром, ты что, заболел? Мы же через шесть дней в ЗАГС!
– Не пойдём мы в ЗАГС.
Лейла положила вилку. Медленно, аккуратно, зубцами вниз. Посмотрела на него долгим взглядом. И Роман увидел, как за секунду её лицо изменилось. Мягкость ушла, будто кто-то выключил свет за витриной.
– Тебе мамочка нашептала? Или этот твой Борис?
– Не важно кто. Важно что.
– Что «что»? Что ты несёшь? Я тебя люблю! Я год на тебя потратила!
Потратила. Она сказала «потратила». И даже не заметила.
– Лейл, я видел переписку. С Динкой. Про лопуха, про квартиру, про план.
Она открыла рот и закрыла. Потом открыла снова.
– Это... это шутки были. Мы с Динкой всегда так шутим. Ты не так понял!
– Я понял ровно так.
– Ромочка...
– Не надо. Пожалуйста, не надо.
Она заплакала. Резко, в секунду, будто открыли кран. Тушь потекла, она вытерла лицо тыльной стороной ладони и размазала чёрные полосы до висков.
Раньше бы он встал, обнял, погладил по голове. Раньше. Месяц назад. Неделю назад, может быть.
Но сейчас он сидел и смотрел на неё, и внутри было пусто и чисто, как в комнате после ремонта. Новые стены, новый пол, а мебели нет. Ничего нет. Гулко.
– Ром, пожалуйста! Я всё объясню! Это просто переписка!
– «После свадьбы полгода потерпи и подавай. Половина хаты твоя». Это ты написала. Не Динка. Ты.
Она замолчала. Провела пальцами под глазами, посмотрела на чёрные следы на коже.
– Ну и что? – голос стал другим. Холодным. Ровным. Будто сняли слой штукатурки и под ним оказался бетон. – Что ты мне сделаешь? Выгонишь? Я тут живу полгода, у меня прописка.
– У тебя нет прописки.
Пауза. Она моргнула.
– Всё равно. Я вложила в этот ремонт свои нервы, своё время.
– Деньги вложил я.
– Это наши деньги!
– Нет, Лейл. Мои.
Она встала. Стул отъехал и ударился о стену. На полу осталась царапина, тонкая белая линия на новом ламинате.
– Ты пожалеешь. Я тебе обещаю. Ты без меня пропадёшь! Будешь сидеть один в этой своей квартире и строгать свои табуретки!
– Может быть. Но это будут мои табуретки.
Она ушла в спальню. Хлопнула дверью. Через стену было слышно, как она звонит кому-то, говорит быстро и зло, путая слова.
Роман допил кефир, вымыл стакан и поставил в сушилку.
Одну тарелку и одну кружку он так и не вернул. Пока.
Собирала вещи она два дня. Четыре чемодана. Те самые четыре, о которых мать рассказывала осенью. Лейла ходила по квартире, складывала свитера, платья, туфли, косметику. Молча. Без слёз, без криков. Только один раз, когда снимала занавески с цветочным узором, повернулась и спросила:
– Ты правда думаешь, что я тебя не любила? Вот вообще ни капли?
Роман стоял в дверном проёме, привалившись плечом к косяку.
– Не знаю, Лейл. Может, и любила. Но не настолько, чтобы не считать мои метры.
Она скомкала занавеску и засунула в чемодан.
Такси приехало в четверг утром. Роман помог спустить чемоданы. На лестнице пахло варёной капустой от соседей и мокрой известью. Лейла села в машину, не оглянувшись. Дверь захлопнулась. Такси уехало.
Он постоял во дворе минуту. Мартовский воздух был сырым и холодным, снег ещё лежал в тени домов, но на солнечной стороне уже текли ручьи. Голуби ходили по мокрому асфальту. Обычный четверг. Обычный двор.
Матери он позвонил в тот же вечер.
Набрал номер и ждал гудков, считая. Один, два, три.
– Сынок? – голос тихий, осторожный. – Это ты?
– Я, мам.
Долгая пауза. Он слышал, как она дышит, и представил, как она стоит у окна на своей кухне, в тапочках с помпонами, и очки сползли на кончик носа.
– Ты как?
– Нормально, мам. Лейла уехала.
Ещё одна пауза. Потом вздох. Тяжёлый, долгий, как будто она держала его в себе несколько месяцев.
– Приходи на борщ. Завтра. В шесть.
– Приду.
– Сынок.
– Что, мам?
– Ничего. Приходи.
Он положил телефон и обвёл взглядом кухню. Итальянская плитка, моющиеся обои, встроенная кухня. Ремонт для продажи, как сказал Борис.
Но продавать он не будет. Будет жить здесь один.
На столе лежал чек из ювелирного. Тот самый, с которого всё началось. Семнадцать тысяч, дата вчерашняя. Вчерашняя тогда, в октябре. Сейчас бумага протёрлась на сгибах и буквы выцвели. Но он его зачем-то хранил. Как напоминание. Как первый знак, который не захотел прочитать.
Роман взял чек двумя пальцами. Подержал над мусорным ведром. И порвал пополам. Потом ещё раз. И ещё. Мелкие белые клочки упали вниз, как конфетти.
Тихо стало.
Тихо, но по-другому. Не как полтора года назад, когда давила тишина. Сейчас тишина была чистая, его собственная.
Он поставил чайник и достал кружку. Одну.
На улице мартовский ветер шевелил голые ветки, и в лужах отражались фонари. Где-то далеко залаяла собака. Обычный вечер, обычная кухня. Обычная жизнь.
Но кефир в холодильнике стоял тот, который он сам купил. И кружка была та, с трещиной, которую Светлана когда-то привезла из родительского дома. Та самая, которую Лейла хотела выбросить, потому что «фу, старая, щербатая». А он не дал.
Чайник закипел.
Роман налил чай, сел за стол и посмотрел в окно.
Завтра будет пятница. Утром на завод, вечером к маме на борщ. А в субботу, может, вернёт верстак в маленькую комнату. Достанет инструменты из прихожей. Строгать, шлифовать, покрывать лаком. Руки соскучились.
Будет нормально. Со временем.