— Да вы что, серьёзно?! — Тамара Николаевна уставилась на проводницу так, будто та ей только что сообщила о конце света. — Моё место, восемнадцатое, нижнее — и вдруг занято?!
— Женщина, не кричите. — Проводница даже не подняла глаза от своей книжечки. — Разберитесь сами. Вагон почти полный.
Тамара развернулась к купе. На её полке, раскинувшись как на собственном диване, лежала дама лет шестидесяти пяти. Халат — розовый, в мелкий цветочек. Тапки — уже сброшены. Под головой — чужая подушка в казённой наволочке.
— Это моё место, — сказала Тамара.
Дама открыла один глаз.
— Деточка, у меня спина. Я не могу наверх. Никак.
— У меня тоже билет на восемнадцатое.
— Ну и что? — Дама закрыла глаз обратно. — Слазь ты наверх, молодая же. Мне семьдесят два года. Семьдесят два!
Тамаре было сорок девять. «Молодая» — это слово она запомнила.
Сзади в купе протиснулась соседка — худенькая женщина с огромной клетчатой сумкой. Плюхнулась на боковую полку, шумно выдохнула.
— О, и у вас тут война? — сказала она весело. — А у нас в соседнем купе мужик вообще чужой чемодан под полку запихал. Там такой крик стоял!
— Вы уступите? — Дама снова открыла глаза и посмотрела на Тамару с таким выражением, будто та была обязана. Просто по факту существования.
Тамара посмотрела наверх. Потом на свой чемодан. Потом на даму в розовом халате.
— Хорошо, — сказала она. — Лезу.
Соседка с клетчатой сумкой присвистнула тихонько.
Поезд шёл уже три часа. Тамара лежала на верхней полке и смотрела в потолок. Внизу дама — она представилась Валентиной Фёдоровной — разложила на столике термос, контейнеры с едой, какие-то пузырьки с таблетками и начала вещать. Громко. В пространство.
— Дочь меня не проводила. Представляете? Говорит — работа. Какая работа в субботу, я вас спрашиваю? Я ей говорю: мать едет к сестре через всю страну, а ты — работа!
Соседка с сумкой что-то промычала сочувственно.
— И зять — тоже хорош. Смотрит в телефон, ничего не слышит. Я им говорю: вы меня в гроб загоните! А они — мам, не драматизируй. Не драматизируй!
Тамара перевернулась на бок. Полка скрипнула.
— Деточка, ты не спишь? — Валентина Фёдоровна задрала голову вверх. — Слезай, чаю выпьем.
— Я отдыхаю.
— Ну и лежи там, — не обиделась дама. — Значит, говорю ей: Людочка, я не железная! А она мне что отвечает — ты сама всегда так говорила, мама. Это я так говорила?! Когда это я так говорила?!
Чай Валентина Фёдоровна разлила на столик. Промокнула казённой салфеткой. Салфетку бросила мимо мусорного пакета.
В какой-то момент Тамара всё-таки слезла. Ноги затекли, и лестница у этих полок — настоящее издевательство над людьми среднего возраста.
— Вот и умница, — сказала Валентина Фёдоровна и пододвинула ей стакан. — Садись. Расскажи о себе.
— Да нечего рассказывать.
— Все так говорят. А потом — рассказывают до Новосибирска.
Соседка с клетчатой сумкой хмыкнула, не отрываясь от телефона.
До Новосибирска Тамара не рассказывала. Но где-то после полуночи, когда соседка уснула и за окном тянулась темнота с редкими огнями, она всё-таки ответила на вопрос — как едет одна, к кому.
— К сыну, — сказала коротко.
— А почему одна? Муж не едет?
— Нет мужа.
Валентина Фёдоровна помолчала. Первый раз за несколько часов.
— Давно?
— Три года.
— Мой тоже ушёл, — сказала дама. Тихо, совсем другим голосом. — Только не так. Сердце. Прямо на кухне.
Тамара подняла глаза.
За окном мелькнул одинокий фонарь на каком-то полустанке — и снова темнота.
— Вот поэтому и еду к сестре, — продолжала Валентина Фёдоровна. — Одной невмоготу. Дочь — она хорошая, просто... не понимает пока. Поймёт когда-нибудь. Не сейчас.
Тамара ничего не сказала. Взяла стакан, который давно остыл. Отпила.
— А сын-то ждёт? — спросила дама.
— Ждёт.
— Ну и хорошо. — Валентина Фёдоровна закрыла термос, убрала контейнеры. — Это главное. Чтоб ждали.
Она полезла на полку — свою, восемнадцатую, нижнюю — кряхтя и цепляясь за поручень. Тамара машинально подала руку. Дама взялась. Тяжёлая оказалась.
— Спасибо, деточка, — сказала она уже из-за занавески. — И за место — спасибо. Я б не залезла наверх. Правда.
Тамара посидела ещё немного. За окном шла ночь. Колёса стучали ровно, почти убаюкивающе.
Она полезла обратно на верхнюю.
Жёстко. Неудобно. Полка узкая.
Но почему-то — не жалела.