За окном — грохот, сопоставимый с канонадой. Весь город сейчас превратился в один огромный фитиль. Небо над спальным районом то и дело вспыхивает кислотно-зеленым и ярко-алым. Люди внизу, на площади, кричат «Ура!», открывают шампанское и искренне верят, что с двенадцатым ударом часов мир обнулится.
А у нас в роддоме — своя «дискотека». И, честно говоря, наш спецэффект в виде первого крика новорожденного куда круче любого салюта.
23:45. Затишье перед бурей
В ординаторской пахнет мандаринами и крепким кофе. На столе — нетронутый торт, который мы вряд ли успеем разрезать. Мы сидим узким кругом: я (акушер-гинеколог), Ира — наша бессменная акушерка с руками хирурга и сердцем танка, и Петрович — неонатолог, который ворчит для порядка, но обожает этих «новогодних гномов» больше всех на свете.
— Ну что, ставки? — Ира кивает в сторону мониторов. — Иванова в пятом боксе настроена решительно. Кажется, хочет успеть под бой курантов.
— Главное, чтобы не под «Голубой огонек», — отшучиваюсь я, поправляя маску.
В этот момент в коридоре раздается гулкий, знакомый звук. Нет, не взрыв петарды. Это характерный стон, переходящий в ритмичное дыхание. Работа началась.
Когда президент на экране телевизора в холле начинает свою речь, мы уже в «полном обмундировании». В пятом боксе жарко. У Ивановой — первой роженицы года — в глазах отражаются всполохи салюта из окна, но ей не до красоты. Она сейчас совершает самый тяжелый труд на планете.
— Давай, Лена, еще немного! — Ира говорит спокойно, почти гипнотически. — Сейчас весь город за тебя салюты бьет. Слышишь? Это в твою честь.
Мы работаем как единый механизм. В новогоднюю смену нет иерархии «врач — медсестра». Есть только братство. Мы понимаем друг друга без слов, по движению бровей, по тому, как Ира подает инструмент, как Петрович готовит реанимационный столик «на всякий случай», хотя мы оба знаем, что всё будет хорошо.
В 00:07, когда последние аккорды гимна еще дрожали в воздухе, пространство бокса расколол другой звук. Тонкий, возмущенный, требующий внимания.
Первый человек года.
Мальчик. 3800 грамм чистого новогоднего счастья.
Когда всё закончилось, когда «первый» уснул под присмотром Петровича, а счастливая мама выдохнула, мы наконец вышли в коридор.
За окном всё еще стреляли, но уже реже. Город уходил в хмельной сон. А мы стояли у окна — уставшие, в мятых халатах, с серыми лицами от недосыпа, но с каким-то странным чувством превосходства над всем этим праздником.
— Ну что, с Новым годом, коллеги? — Петрович протянул нам пластиковые стаканчики с холодным чаем.
Мы чокнулись. И в этом простом жесте было больше тепла, чем в любом светском рауте. Это и есть то самое дежурное братство: знать, что пока все празднуют, вы здесь — на посту, на самой границе между мирами, принимаете новую жизнь.
— Слышь, Петрович, — улыбнулась Ира, — а ведь пацан-то — будущий президент. В семь минут первого родился. Символично.
— Пусть просто человеком хорошим будет, — буркнул Петрович, но глаза его улыбались.
К утру в отделении стало тихо. В кювезах сопели «новогодние подарки». Мы допивали остывший кофе, глядя на рассвет над затихшим городом. Город еще не знал, что он стал чуть-чуть больше. А мы знали. И это — лучшая привилегия нашей профессии.